- Это Крылов, - шепнул Жуковский, отгадавший ее мысли.
- Иван Андреевич? - удивленно произнесла Евдокия, как ей показалось, во весь голос. В самом же деле кроме Жуковского ее никто не услышал.
- Да-да. Я обязательно вас представлю, - ободряюще улыбаясь, проговорил Василий Андреевич. - А что с вами? Вам нехорошо, или мне показалось? - - Да, мне нездоровится… но сейчас намного лучше. Благодарю вас, Василий Андреевич.
Очередной взгляд Одоевского, уже недоумевавшего оттого, что его избегают, на этот раз встретился с глазами Евдокии. Они больше не глядели в сторону и, подернутые легкой влагой невольных слез, были устремлены прямо на него. Слившись взорами, они забыли о времени, забыли обо всем, кроме этого единения.
- Шампанского, господа! - раздался чей-то голос. Евдокия услышала рядом с собою легкий звон стекла - Жуковский протягивал ей бокал.
- Сейчас будет бить полночь, - улыбнулся Василий Андреевич.
- Как? Уже? - растерянно произнесла Евдокия, сжимая тонкую хрустальную ножку. Она бросила быстрый взгляд на Одоевского: он выслушивал жену, упрекавшую его в рассеянности. Едва отступившее тягостное чувство снова овладело Евдокией - несколько секунд назад она и не вспоминала об Ольге Степановне.
Владимир, как хозяин дома, поднялся и начал произносить тост. Он говорил о непростых испытаниях, выпавших в этом году, о милосердии Божьем и благодарности, о том, что все, кого он хотел бы сейчас видеть рядом – здесь, кроме кружка друзей, собравшихся в Женеве, от которых поспешил передать всем привет. Гости, внимая его тихому мелодическому голосу, невольно смотрели на говорящего, но он замечал лишь Евдокию. Она уже забыла о своей тревоге, и все для нее теперь почти не существовало, кроме этого голоса.
Владимир закончил говорить, и все замерли в безмолвном ожидании. Первый удар старинных напольных часов мгновенно привел все общество в радостное оживление: голоса заглушали звон бокалов, в разных концах стола раздавались поздравления, пожелания, смех. Смеялись от безотчетной, детской радости, которую всегда несет в себе наступающий новый год. Но когда Евдокия увидела лицо Владимира так близко перед собою, когда бокалы их встретились, и рука его незаметно коснулась ее руки, ей почему-то захотелось не смеяться, но плакать от счастья.
* * *
1 января 1832 года
Все кушанья и вина были уже перепробованы, танцы утомили и начали казаться однообразными - общество было готово заскучать, а спать еще никто не хотел, за исключением Крылова, храпевшего в широких креслах.
Князь Михаил Николаевич Озеров обладал многими удивительными свойствами, в числе которых было умение вовремя находить нужное решение. Так и сейчас на его слова «А поедемте кататься, господа!» оглянулись все, не занятые танцами. «На острова, непременно, на острова!» - вторила мужу Аглая Ивановна. - «Конечно, поедемте!» - подхватило еще несколько голосов.
Не прошло и пяти минут, как оркестр замолчал, и шумное общество начало торопливо одеваться, толпясь в небольшой передней.
- Я, если не возражаете, останусь, - обратился Жуковский к хозяину дома, - после столь плотного ужина катанья не пойдут мне на пользу, - улыбнулся он с своим обыкновенным добродушием, - и Евдокии Николаевне нездоровится - не хотелось бы оставлять ее одну, - чуть понизив голос, произнес Василий Андреевич, многозначительно глядя на Одоевского.
- Господа, поезжайте без меня, - проговорил Владимир так, чтобы все его услышали.
- Как же, Владимир Федорович? Мы без вас никуда не поедем! - послышалось несколько голосов, и Ольга Степановна пыталась уговорить мужа присоединиться к общему веселью, но он настойчиво ответил:
- Нет, дорогие мои, я не могу оставить моих гостей. Да и сам я, признаться, несколько устал.
Обществу настолько не терпелось поскорее вдохнуть свежего морозного воздуха и предаться бегу саней, что никто более не стал переубеждать Владимира. Вскоре пестрая многоголосая толпа покинула душную переднюю, оказалась на высоком крыльце флигеля, а затем, рассевшись по саням, что шумно звенели бубенчиками на лошадиных сбруях, покатилась по иллюминированному Петербургу.
* * *
- Давайте поднимемся ко мне в кабинет, - предложил Владимир, - не будем нарушать покоя Ивана Андреевича,
- Вы поднимайтесь, а я, пожалуй, немного вздремну – отвечал Жуковский - здесь, подле Ивана Андреевича, если не возражаете… - уже зевая, говорил он.