Графиня Дарья Федоровна приветствовала Вяземского, несколько дней назад приехавшего из Москвы; первый разговор друзей после долгой разлуки был столь оживлен и продолжителен, что прием гостей взяли на себя Елизавета Михайловна и ее старшая дочь, Екатерина Тизенгаузен.
- Госпожа Хитрово – дочь Кутузова, - услышала голос мужа Евдокия, глядевшая по сторонам.
Еще не все гости собрались, а она уже была утомлена непривычной обстановкой шумного великолепия, ловкого обращения, и любопытными взглядами, то и дело посылаемыми в ее сторону. Голова болела от туго стянутых в высокую прическу волос, платье казалось невыносимо тесным, украшения тяготили, а в глазах уже начинало рябить от непрестанного мелькания лиц и нарядов.
- Михаила Илларионовича? – Евдокия удивленно подняла глаза, отчаявшись отыскать Одоевского в движущейся толпе.
- Конечно. Много ли Кутузовых? – нетерпеливо отвечал Павел – пойдем, я должен представить тебя.
Евдокия, неумело двигаясь в бальном наряде, ускорила шаг, чтобы успевать за мужем.
- Павел Сергеевич, как я рада, - поднялась им навстречу Елизавета Михайловна.
Евдокия взглянула на нее. Невысокая полноватая женщина, возраста примерно ее родителей, одета не по летам смело – открытые пышные плечи, невольно привлекающие взгляд. В лице ее было что-то сразу располагающее к себе.
- Елизавета Михайловна, позвольте представить вам мою супругу, княгиню Евдокию Николаевну Муранову, - произнес Павел.
- Как же я счастлива видеть вас, - улыбнулась Хитрово, так же разглядывая Евдокию, и протянула руку ей, неловко склонившейся в реверансе, - отчего же вы, князь, так долго таили от нас свою очаровательную супругу?
Павел хотел было что-то отвечать, но к ним подошла хозяйка дома об руку с Вяземским.
- Петр Андреевич, - обратилась к подошедшему гостю Елизавета Михайловна – позвольте представить: князь и княгиня Мурановы - князь Вяземский.
Евдокия протянула руку и кивнула. Ей улыбалось приветливое лицо с мелкими и не совсем правильными чертами, но замечательно умными глазами, глядящими из-за поблескивающих стеклышек очков. В лице этом за обыкновенною любезностью едва уловимо проглядывала какая-то ироническая усмешка, ни на кого не направленная.
- Петр Андреевич, как же я рада, - не скрывая восхищения в голосе, проговорила Евдокия.
- Моя жена очень любит ваши стихи, - счел необходимым пояснить Павел.
- Maman, кажется, все собрались – пора открывать танцы, - обратилась к Елизавете Михайловне дочь.
Павел поспешил представить жену и ей – Евдокия подала руку графине. Разглядывая ее, она заметила какое-то неуловимое, но безусловное сходство Дарьи Федоровны с ее прославленным дедом.
- Ты права, Долли (так все называли графиню) – пора начинать – сказала Хитрово и подала знак оркестру. Общество отвлеклось от разговоров, собравшиеся кружки разошлись, и начали составляться пары. Павел, ничего не говоря, отпустил руку жены и подошел к хозяйке дома.
- Князь, вы составите пару Евдокии Николаевне? - улыбнулась Вяземскому графиня Долли и, об руку с Павлом, направилась к центру залы. Петр Андреевич с поклоном подошел к недоумевающей Евдокии и подал ей руку.
- Вы чем-то удивлены? – спросил он.
- Признаться, да, - ответила она, чувствуя, что это удивление написано у нее на лице, - я впервые на столичном балу, князь.
- И, вероятно, ваш супруг по рассеянности не разъяснил вам всех тонкостей бального этикета, - улыбнулся Вяземский, и его небольшие глаза стали еще меньше. Но это только придало добродушия выражению его лица. – Дело в том, что в польском супруги никогда не танцуют вместе – moveton! – почти рассмеялся Вяземский, приближаясь под руку с Евдокией к веренице выстраивающихся пар, и ей показалось, что в голосе его прозвучала насмешка вовсе не над ее неловкостью, а над танцевальными правилами - видимо, ему они тоже казались нелепыми. Это еще сильнее расположило Евдокию к Петру Андреевичу, и она почти забыла о своем смущении, когда она заняли место в пестрой шеренге. Вскоре раздались первые аккорды полонеза.
Неторопливый и чинный танец позволял свободно беседовать, и Евдокия решила воспользоваться этой возможностью: под ободряющим взглядом Вяземского ее первая восторженная растерянность сменилась обыкновенным интересом к любимому поэту.
- Петр Андреевич, - все еще несмело начала она – в «Северных цветах» на нынешний год... – Вяземский выжидающе улыбался, и Евдокия немного оробела – спасибо за чудесные стихи:
«Как ночи сон мир видимый объемлет,
И бодрствует то, что не наше в нас,
Что жизнь души, - а жизнь земная дремлет...»[1]