III
Александра Осиповна Смирнова – Евдокии Николаевне Мурановой
Из Москвы в Петербург
Вот я и в Москве, дорогая моя. Мы поселились в собственном доме Николая в Газетном переулке. Ежедневно ездим с визитами к его многочисленным дядюшкам и тетушкам. Меня занимает хотя бы то, что я совсем не знаю Москвы. И скажу тебе, что здесь все разительно отличается от Петербурга – всякий живет, как хочет, и со своими причудами. Самый вид города – это большая деревня, не то что наша вся распланированная и строгая гранитная столица. Впечатление мое о Москве и ее жителях сложилось, прежде всего, по тем домам родственников Николая, которые мы успели посетить.
Вчера были в гостях у графа Александра Петровича Толстого и его жены Анны Егоровны, рожденной княжны Грузинской. Их дом на редкость благоустроенный и уютный. Хотя, собственно, это не дом, а два дома, обращенных фасадами один к другому, а торцами – на Никитский бульвар, вокруг – обширный сад. Принимали нас очень радушно, как теперь буду говорить, «по-московски». А третьего дня мы совершили поездку в Троице-Сергиеву Лавру. По дороге останавливались в гостинице в Мытищах, пили чай из самовара – мытищинская вода славится как наилучшая для питья. Лавра произвела на меня отрадное впечатление, только вот настоятель ее, отец Антоний, не понравился. Имея красивую наружность, он рисовался и позировал, будто не монах, а актер.
Я познакомилась с сестрою мужа – Софией Николаевной, моей ровесницей. Она горбунья (оттого, что няня в детстве уронила ее), но очень милая, добрая, общительная девушка, и даже кокетливая – любит наряжаться и щеголять маленькою ножкой, нося высокие каблуки.[2]
Дни мои проходят очень весело – знакомство с прекрасным городом и новыми людьми как ничто другое способно рассеять. Думаю, еще около двух недель мы здесь пробудем, так что пиши мне по прежнему адресу, который знаешь. А пока прощай, дорогая моя, и не забывай верной твоей Александрины.
* * *
- Барыня, письмо для вас! - Евдокия услышала голос вошедшей девушки и поднялась с кресел.
- Письмо? Верно, от батюшки? - приняла конверт: московская печать и подпись: от коллежской советницы Смирновой. Прочтя, тотчас села писать ответ.
«Дорогая Александрина!
Как непривычно было увидеть «от коллежской советницы Смирновой» на твоем письме. У меня давно есть вопрос, который я никак не решалась задать тебе, и лишь теперь, в письме, обращаюсь с ним: счастлива ли ты, Саша? Отчего мы с тобою никогда не говорили об этом? Если я спрашиваю, значит, имею сомнения – скажешь ты и окажешься права. Мне показалось, что твое положение чем-то похоже на мое собственное, когда я только выходила замуж. С тою лишь разницей, что я по наивности была очарована князем Мурановым, а ты, насколько мне подсказывает чувство, шла за Николая Михайловича с ясным представлением о своем будущем муже... Прости мне эту нескромность, Саша, но беспокойство о тебе не позволяет мне молчать. У тебя не было выбора, ты не могла противиться воле государыни... Теперь тебе новая жизнь может показаться веселой и привольной, но если когда-нибудь ты вдруг узнаешь настоящее чувство... Дай Бог, чтобы я была не права, не хочу пугать тебя, лишь боюсь для тебя повторения собственной судьбы. Да, я давно не решалась открыться – и вот теперь вверяю свою тайну бумаге и почтовому пути между Петербургом и Москвою...
Не стану называть имен, ты и сама догадаешься – то человек из нашего дружественного кружка. Мы оба связаны неразрешимо, и какою тяжестью давят теперь на меня данные обязательства!
Я решилась говорить с тобою об этом еще и потому, что в письме своем ты будто случайно обмолвилась, что ищешь возможности отвлечься. Если я не права – прости и забудь все мною сказанное.
Я так благодарна тебе, дорогая моя, за рассказ о Москве – мне дорого любое упоминание о ней, городе, где он родился и вырос. А у нас все так же, Саша: всякий день те же дома, те же лица; должно сопровождать мужа на балы и рауты, никак не вырвусь даже к доброму Жуковскому. И он всюду сопровождает меня, даже начал танцевать вальсы, что прежде его никак нельзя было заставить - теперь ты наверняка поймешь, о ком я говорю!
Третьего дня, на Крещение, против Зимнего на Неве соорудили деревянный храм с широкой террасой, на которой было совершено торжественное молебствие. В открытой галерее помещались знамена гвардейских полков, которые принесли для освещения водой из иордани. В прорубь погружали крест, в это время из крепости палили пушки, а выстроенные в каре солдаты гвардейских полков стреляли из ружей. Как я изумилась, увидев государя в такой мороз в одном мундире – недаром ему дали прозвище богатыря! Но ты, верно, все это не раз уже видала, это я - впервые, потому и оказалась под сильным впечатлением, которым спешу поделиться с тобою.