Проехали, не останавливаясь, одноместные дрожки, и вот – долгожданный скрип полозьев по снегу... «Нет сомнений, это он, – в радостном трепете подумала Евдокия – кто кроме него поедет на бал в санях. Значит, он один!» Поплотнее запахнувшись в шаль, Евдокия подошла ближе к передней, уверенная, что встретит Владимира. Послышались шаги, но почему-то идут двое, и пока не узнаваемый женский голос:
- Вольдемар, для чего ты уговорил меня усесться в эти сани – теперь придется искать возможности завить локоны. Евдокия затрепетала, шаги приближались, и в волнении она сделала первое, что пришло в голову – спряталась за занавеску. Через несколько секунд дверь отворилась, и уже явственно послышались хорошо знакомые голоса:
- Пельажи, ты же прекрасно понимаешь, что привело сюда твоего бедного брата!
«Это Вольдемар Ветровский и Пелагея. Надо же было так испугаться!» - смеясь над собою, Евдокия с легким сердцем выступила из-за занавески.
- Евдокия? - удивленно произнесла Пелагея.
- Пельажи, дорогая, прости, я, верно, напугала тебя, - пожимала она руку подруги. - Здравствуйте, Владимир Егорович. Молодой Ветровский, нечасто слышавший такое обращение от дам, которые воспринимали его, облаченного в синюю студенческую курточку, почти как ребенка, со смешною важностью поцеловал руку Евдокии. Но тут же он был вынужден вспомнить о своем возрасте, услышав от старшей сестры:
- Ступай в зал, Вольдемар.
- Дорогая, что тебя тревожит? Ты, верно, ждала кого-то? - взяв Евдокию под руку, говорила Пелагея.
- Нет... то есть, да, - растерялась Евдокия, не готовая сейчас к откровенному разговору, - я после все объясню тебе. Княгиня была смущена проницательным взглядом Пелагеи, но установившееся неловкое молчание через несколько мгновений прервалось – в комнату вошел Одоевский. Пелагея и Евдокия одновременно обернулись. Последняя невольно чуть подалась вперед, едва сдерживая неожиданный порыв радости – в разговоре она не услышала, как подъехали сани.
- Простите, князь, - после приветствия произнесла Пелагея, - мне нужно поправить прическу, - понизив голос, добавила она, склонившись к Евдокии с понимающим взглядом, и вышла из комнаты.
Следующие несколько секунд они молча глядели друг на друга, будто в нерешительности не двигаясь с места. Евдокия понимала, что эта осторожность - излишняя, что Пелагея намеренно оставила их одних, вероятно, обо всем догадавшись, но она лишь безмолвно глядела на Владимира. Так устав от мимолетных встреч, мучительных поисков в толпе, она будто отдыхала взглядом, всецело обратив его на любимое существо. Владимир еще не снял шубы, и ее широкий воротник серебрился таявшим снегом. Дыхание его немного участилось, и в холодной передней можно было различить облачка морозного пара. Как хотелось Евдокии почувствовать эти снежинки на его воротнике, упиться этим прохладным свежим воздухом, что он принес с мороза. Она сама не знала, что сдерживает ее – не прошло и месяца, как светская жизнь создала привычку жить в постоянном страхе. «Родная», - произнес, наконец, Владимир, и они подались навстречу друг другу. Евдокия молча обняла его голову и прижала к себе.
* * *
Оба будто очнулись от забытья, услышав негромкий стук. Евдокия испуганно и торопливо подошла к двери.
- Это Пелагея, - послышалось за ней, – бал сейчас открывают.
- Спасибо тебе, Пельажи, - Евдокия приоткрыла дверь.
- Княгиня спрашивала о тебе. Стоит поторопиться. Евдокия оглянулась на Владимира.
- Пелагея Егоровна не будет против, если я провожу ее в зал? - произнес он.
- Конечно, князь, - подала ему руку Ветровская.
- Я подойду через минуту, - сказала им вслед Евдокия.
Она быстро шла сквозь толпу, раскланиваясь с теми, кого не видела, направляясь к противоположной стороне залы, где нельзя было не заметить Прасковьи. Скромный наряд княжны полностью соответствовал нормам бального этикета: простое белое платье, лиловый пояс, розовый бутон под цвет в волосах, которые ниспадали на плечи длинными волнами локонов, и ниточка жемчуга на шее. Вся она была исполнена того соединения торжества с хорошо скрываемым и оттого еще более пленительным волнением, которое иначе не назовешь, как сиянием. Невольно заглядевшись на сестру, Евдокия не заметила устремленного на нее строгого взгляда княгини Раменской, и лишь когда та негромко, но с заметным уже неодобрением позвала ее, обернулась к креслам.