Фермент для сыра получают следующим образом. Тщательно промывают с обеих сторон этот длинный кусок желудка. После этого одно из отверстий крепко накрепко перевязывают суровой нитью или шпагатом. Потом надувают через второе отверстие, и полученный шарик завязывают.
Подготовленный таким образом сычуг подвешивают в сухом помещении и выдерживают там до полного высушивания. Как только он станет походить на пергаментную бумагу, его разрезают и с внутренней поверхности снимают корку темного или молочного цвета. Ее измельчают до порошкообразного состояния. Это и есть сычужный фермент.
Покупатель чуть в сторонку отошёл и в зрителя превратился. Не каждый день княжьего лекаря показывают тут.
Торговец ягнёнком осмотрел тушку зачем-то и развёл руками.
— Свиньям желудок скормили. Печень есть и почки. Нада?
— Нет. Нужен нижний четвёртый желудок ягнёнка. Когда окот был?
— Начале весны. А целого ягнёнка не возьмёшь? Ещё одного могу забить. Ради требухи не буду, а целого ежели надо, то забью.
— Бери лекарь, — подтолкнул его покупатель. — У Демида лучшие овцы. Крупные. Шерсти много дают.
Ну так себе реклама, если нужен только кусок желудка.
— Сколько?
— Четыре гроша.
— Хорошо. Только мне вот как сделай с желудком, и принеси его отдельно, — Коська рассказал про воздушный шарик из сычуга.
Оба зрителя стояли глаза выпучив.
— А зачем тебе… лекарь… такое? — первым опомнился Демид.
— Если я тебе расскажу «ЗАЧЕМ», то ведь князь, прознав, на дыбу тебя сволокёт, чтобы узнать кому ты такой секрет успел разболтать! — прошипел в ответ Коська.
— Свят! Свят! Что ты, лекарь, не говори и мы про твои хотелки никому не скажем. Куда принесть-то… ягнёнка и… это?
— Дом ляха купца, на терем похожий знаешь?
— Кто же не знает. Продала жинка. Уехала надысь. А так это ты купил? Хорош дом-то! Не нашенский. Холодно, наверное, зимой, попробуй такой протопи. К вечерней зорьке принесу ягнёночка. И это тоже принесу.
Глава 11
Событие тридцать первое
Пятый год сын кузнеца искал себе невесту старым добрым способом: выходил на площадь, раскручивал над головой самый большой молот и метал куда глаза глядят.
Этих персонажей Коська запомнил. А как таких забудешь? Вместе намедни гужевали на пиру у князя Остея. Теперь вот они, мимо прошествовали. Отец с сыном ходили по рынку с видом эстета — модельера уровня Карла Лагерфельда, прохаживающегося по китайской барахолке времён перестройки. Носы кривили. Руками махали пренебрежительно на всякие выкрики — предложения.
Коська напрягся, в голове своей неугомонной прикидывая, а время ли. Или лучше к ним в кузню подойти для разговора. Но нет, раз судьба свела их здесь, то здесь и нужно вопрос решать. Кто он такой у судьбы вставать на дороге. Он на дороге у этих двоих встанет.
— Зван, Горыня, — Коська обошёл по дуге кузнеца с сыном и вышел им навстречу.
Сын, он же богатырь, сгибавший ломик у князя на пирушке, широко улыбнулся, расправил свои хапалки во всю их широченную ширь и сграбастал не успевшего отпрянуть Касьяна в медвежье объятия. Хотя… почему медвежьи. Мишка жидко обсерется от такого объятия. Правда, мишки они всегда жидко, но не суть.
Мелкие курячие косточки парня затрещали, потом сломались, потом превратились в жижу, и он стёк кровавой лепёшкой к ногам богатыря.
Вот пастух — подпасок. Мастер — подмастерье. Дьяк — поддьячий. Рабочий — подручный. А как помощник кузнеца называется — подкузний.
Подкузний Горыня не довёл до того, до лепёшки кровавой, не слабо так обнял, приподнял, покружил в воздухе и живым поставил на мать — сыру землю.
— Батя — это же тот лекарь, что купца полочанина валял. Знатно валял. А с монетами-то чего творил. Уважуха! — последнее послышалось. — Уважил, погоготали всласть.
— Касьяном кличут? — свёл брови косматые кузнец. Он на Будулая и не походил совсем. Не рыжий, но близкий к тому цвет волос и зелёные чуть мутноватые глаза. А брови… и Брежнев от зависти ещё раз помрёт.
— Касьяном.
— Виру тратишь? — гоготнул Зван так, что половина рынка обернулась.
— Ну, да, — прыснул и Коська, не так-то немного обидно. С дядьки теперь и ломанного гроша не получить, ну, хотя… сильно и не надо, но всё одно — обидно.
— Увёртка эта твоя в конце знатная. Вот бы так научиться самому, — глянул на отца Горыня.
— Баловство, — батя не одобрил, и надежда на лице богатыря сменилась безразличием. Ну, в самом деле, нафиг ему это умение — баловство.