Четверть часа спустя, взмокший, он выскочил на открытое место перед каменистым склоном. И уставился в белую маску практика, сидящего на большом валуне. Гуай замер на миг, зрачки его глаз расширились до невозможности. А затем свистнул летающий меч и левая нога Лумара ушла из-под него. В буквальном смысле. Он рухнул на землю мешком, взвыл, с ужасом глядя на обрубок ниже колена.
— Знаешь, страх бесполезен для очистки моих пилюль. Так что если б ты не решил позлить меня своей беготнёй, то умер бы чисто и быстро. Но раз уж решил — то вини только себя и своё злосчастье.
Спустя ещё несколько минут, вырванное из груди Лумара серое ядро было аккуратно обтёрто от крови и отправилось в пространственное кольцо. Где уже лежала пилюля, теперь светящаяся тусклым алым светом, указывающим на её завершенность. Жалкие недоучки, конечно, не могли стать стрелами, способными поразить Валена. Ни сейчас, когда его слишком тщательно охраняют, ни потом, когда он поднаберётся собственных сил. Но у одного из них хватило ненависти и злобы, чтобы послужить точильным камнем для настоящей стрелы.
Которая понадобится, если Вален уйдёт живым с арены.
Глава 22. Вызов судьбе.
В эту ночь Вален увидел сон. Такой, что он даже проснулся посреди ночи. Правда, быстро заснул снова, а поутру большая часть уже вылетела у него из головы. Но самые яркие образы остались. Десять солнц в раскалённом небе над пылающим лесом и кипящей рекой. Белый огонь, потоками проливающийся на землю. Колоссальная глыба льда, подвешенная на множестве тяжёлых цепей в бесконечном мраке.
Но даже на фоне таких зловещих картин сильнее всего впечатались в память фигуры преследовавших его полузверей. Во сне оборотни-гуаи представились ему огромными ночными демонами, с багровыми глазами и слюной капающей с клыков, не боящимися пламени, неотступно идущими по следу, появляющимися из ниоткуда в самых безопасных местах.
Проснувшись окончательно, Вален понял, что с иррациональными страхом перед полузвериными формами гуаев, засевшим глубоко в его разуме, надо что-то делать. Кстати, в чьей именно части разума он засел? Хотелось бы думать, что это прежнего Валена какой-то гуай успел напугать до коричневых штанов…
Нет, нельзя быть нечестным с собой. Ему скоро ещё нести метку Печати, грозящую безумием — самообман будет самоубийством. Образы гуаев казались тесно связанными с прочими ужасами в сегодняшнем сне. Где прежний Вален мог увидеть такое? В книгах вычитал? Самые драматичные события его маленькой жизни оставили лишь общие эмоции, а книжные знания так врезались в мозг, что запечатлели детальные картины? Не может такого быть.
Без сомнения, именно он-настоящий успел когда-то навидаться гуаев с худшей стороны. И если не преодолеть этот страх, встретив его лицом к лицу — то можно забыть про все великие планы. Вален потёр голову в том месте, куда недавно ударил гуай-вепрь. Конечно, ничего уже не болело. Но Вален прекрасно помнил, как прощёлкал атаку, потому что замер на миг. В настоящем бою он бы вообще остался без головы.
Это был третий день отдыха и время до обеда Вален посвятил чтению. Даже слетал в Зал Записей, чтобы взять ещё книг. Некоторые ответы найти было непросто, поскольку мало кто записывает на бумаге самоочевидные вещи. Например, то, что люди и гуаи сосуществовали в этом мире всегда — или, по крайней мере, с незапамятной древности. Даже не просто «сосуществовали» — писатели явно считали их одним видом. Вален окончательно осознал это лишь когда наткнулся на фрагмент в «Пособии молодого практика»… Пардон, в «Начальном наставлении Досточтимого Золотые Одежды»:
«Многие ученики спрашивают: что значит бросать вызов судьбе? И многие наставники отвечают, что в самом вопросе заложен парадокс. Вот практик, пришедший из ничтожества к величию — разве не предначертала ему этого судьба изначально, наделив его способностями? Вот практик, не отступающий ни перед какими опасностями, благодаря своей железной воле — разве эта самая воля позволит ему свернуть с раз и навсегда предопределённого пути?
Я же называю такие суждения лжеумствованием.
Если существует высшее предопределение, коему покорны и земля, и небеса, видящее и прошлое и будущее разом, определившее участь всех живущих ещё до их зачатия — кто может постичь его и рассуждать о нём? Применимы ли к нему понятия смертных и практиков?
Когда люди и гуаи говорят про судьбу, они рассуждают не о столь возвышенных материях. «Судьбой» мы называем лишь неподвластные нам обстоятельства, чаще всего, вытекающие из самого нашего рождения и те цепи, которыми эти обстоятельства сковывают нас. Рождённый без крыльев никогда не оторвётся от земли. Такова судьба. Рождённый человеком никогда не превзойдёт в силе брата-гуая. Такова судьба. Рождённый в подчинении никогда не станет повелевать. Такова судьба.