Но вот далеко-далеко, словно галлюцинация, возникают голоса загонщиков, и лесная тишина сразу становится хрупкой, шероховатой. Прилетел серый рябчик, нырнул в темную крону ели, прижался к серому суку — пропал. Еще то ли рябчики, то ли тетерева прошумели в отдалении, завозилась в кроне белка, неосторожно осыпав снег. Заяц выскочил из еловой мелочи, бочком, трусовато ломая уши, перекатился через старую лесную дорогу, шмыгнул в заснеженный кочкарник. Только клест спокойно лущит шишку где-то над головой, крылышки семян сонно мерцают в густом зимнем воздухе, садятся на вороненую сталь неподвижного ружья. А вот уже гость поинтереснее: вытянувшись в струну и торчком поставив уши, неслышной рысью мчится вдоль цепи стрелков огненный лисовин — точно плывет над глубоким снегом, над беззвучным мельканием собственных лап.
Невыразима эта радость — наблюдать и слушать лес, полный извечной жизни. Охотника, как никого другого на свете, удручают снега без строчки звериного следа, опушки — без взрывного грохота крыльев вспархивающих тетеревов, ельники и сосняки — без тревожно-бойкого цоканья белки, чащи — без трубных голосов косуль и оленей, болота, поляны и вырубки — без глухариной песни, черные лесные ночи — без совиного хохота и заячьего плача. Никогда истинный охотник не оскорбит имени своего неурочным выстрелом, не унизится до легкого убийства едва оперившихся хлопунцов или звериного молодняка, не заявится с собакой в лес, где подрастают зайчата, из прихоти или озорства не поднимет ружья на дятла или иволгу.
Ради права своего на выстрел в пору открытой охоты он не только платит рубли, которые целиком отдаются делу возрождения дикой природы, — он собственными руками готовит корма для животных, строит гнездовья, спасает зверей и птиц от беды, когда в леса и степи приходят пожары, наводнения и браконьеры. Чем больше настоящих охотников на нашей земле, тем многочисленнее армия часовых и бескорыстных работников природы. Лишь тот хозяин в своем доме, кто в поте лица умножает хозяйство и бережет его от грабителей и транжиров. В охотничьем деле право на выстрел только тогда истинное право, когда настойчивыми трудами вызвана необходимость выстрела по дичи. Природа не терпит перенаселенности, и там, где перенаселенность возникает, стрелять надо…
В тот день у нас — у десяти участников охоты — было право на один выстрел. Не так уж и мало, если это выстрел по самому могучему зверю русских лесов. Мы по знали, кому выпадет счастливый номер — да и выпадет ли он кому-нибудь?! — но всем поровну принадлежали волнения ожидания, тайного созерцания лесной жизни, потревоженной загонщиками, торопливо уходящей в глубины леса от крикливой цепочки людей. И удивительно было в обыкновенных охотничьих угодьях в течение десяти минут загона увидеть столько промысловых животных, сколько в ином заповеднике не увидишь и за день скитаний.
Мы уже знали, что из этого крупного военно-охотничьего хозяйства, лежащего на слиянии Нерли и Медведицы с Волгой, ежегодно сотни зверей и птиц расселяются по другим районам страны, и все же одно дело — слышать, другое — воочию убедиться, сколь плотно здесь лесное население. Костер дикой жизни, когда-то угасавший, вновь ярко заполыхал, раздутый усилиями человека. Далеко разносятся его угольки, и если там, куда падают они, сумеют уберечь теплинки жизни, новые костры ее заполыхают во всю силу. В природе ничто не разгорается так быстро, как пламя жизни.
Сегодня законы государства охраняют природу так же, как охраняют они ценности, созданные трудом человека. Однако законы могущественны лишь там, где на страже их поставлены люди, которых в зеленую мастерскую приводит не каприз судьбы, а любовь к родному краю, ведь егерская служба меньше всего тешит устремления корысти и честолюбия.
В то утро, перед выходом на облаву, инструктировал нас сам Михаил Борисович, начальник хозяйства. Большой, косая сажень в плечах, одетый в защитного цвета меховую куртку, он кажется великаном — под стать здешним богатырским лесам. Лицо бронзового цвета, отмеченное следом немецкой пули, кажется суровым, а глаза — два лесных ключа: душу видно. Но и твою душу они тоже видят. Хорошо встретить такого человека в лесной глухомани, если ты пришел с добрыми намерениями и не надо прятать от него ни снасти, ни собственных глаз.
Тридцать с лишним лет Михаил Борисович служит русской природе. Еще раньше послужил он ей на солдатском поприще, защищая от врага, которого и сравнить-то нельзя со стихийными бедствиями. На войне, на краю жизни и смерти, человек острее чувствует земные привязанности, собственное предназначение. Как знать, не в тот ли час, когда окровавленный припал к родной земле, подумал он о высшей драгоценности всей жизни, которую она вскормила?.. Михаил Борисович стал егерем, едва отгремели бои…
Тяжелого труда требует зеленая мастерская. Стужа, метель, дождь ли — ежедневно вставай до зари. Десятки верст по лесным и болотистым бездорожьям, тонны кормов для животных, которые надо заготовить, сберечь, вовремя заложить в кормушки, утомительный и тонкий труд по сооружению гнездовий, порхалищ, солонцов, по отлову и расселению зверей и птиц, организация охот, многолетние тревоги о новоселах, охранная служба, стычки с браконьерами… Сколько трудных случаев, опасных происшествий и настоящих драм хранит память егеря!
Вот и минувшим летом смерчи пожаров черными язвами обезобразили соседние лесные края. Здесь же огню погостить не довелось, хотя за три месяца небывалой засухи солнце превратило травы и листья в порох, торфяные болота — в гигантские залежи сухого трута, а настойчивые суховеи, казалось, искали неосторожно оброненную сигарету, горячий пепел костра или тлеющий ружейный пыж, чтобы до неба раздуть ненасытное пламя. Нет, не нашлось по всей округе зловещей искры: как солдаты, стояли на постах егеря во главе с Михаилом Борисовичем, помогая лесникам, и жители окрестных селений делили с ними тревожные дни и ночи.
Говорили мне егеря, будто бы в ту ночь, когда пришел долгожданный дождь — черный, свирепый, по-осеннему ледяной. — жители охотничьей базы выбежали из домов и при свете срывающихся молний увидели посреди просторной поляны, в потоках сплошного ливня, неподвижную человеческую фигуру. Узнав начальника, пытались зазвать в дом — в пятьдесят лет ледяной душ не шуточки, — однако он мок до конца, словно собственной кожей хотел испытать силу дождя, первого за три месяца, самолично проверить, имеет ли право в эту ночь спокойно уснуть…
Главный враг лесов — пожар — меньше всего страшен там, где у зеленого друга людей кроме хозяина-лесника есть хозяин-охотник. Когда в лесу берегут древесину — это одна бережливость. Когда вместе с нею берегут красоту и целительный воздух — это уже другая бережливость. Надо помнить, что лес — еще и дом для зверей и птиц, без которых природа теряет живую душу.
…Инструктировал нас Михаил Борисович обстоятельно, четко отделяя одно слово от другого, словно впечатывал их в нашу память. Для примера скупо рассказал пару историй — из тех, что называют скверными. Не пугал — остерегал от легкомыслия и безалаберщины. Хмурился и умолкал, давая нашему воображению поиграть минуту, чтобы крепче запомнилось. Улыбнулся при последних словах: