Чичерин настойчиво говорил о советско-германском договоре и, конечно, о предстоящей конференции в Локарно. Немцы, в свою очередь, настойчиво домогались ответа на вопрос, в чем же, собственно говоря, советская дипломатия обвиняет Англию. Чичерин терпеливо разъяснял сущность советско-английских противоречий.
На завтраке у рейхсканцлера Лютера нарком прямо заявил:
— Вы хотите перехитрить Англию, но Англия перехитрит вас.
— Клянусь богом, — возразил Лютер, — этого никогда не случится. Германия не пойдет в Лигу наций без устранения для нее статьи шестнадцатой.
Речь шла о 16-й статье устава Лиги наций о применении коллективных санкций. В случае вступления Германии в эту организацию она легко могла быть втянута в агрессивные действия против Советского Союза и согласно той же статье была обязана пропустить через свою территорию войска, направляющиеся против СССР.
Штреземан, подхватив замечание Лютера, уверял, что Германия не примет эту статью и вообще у нее нет и не будет никаких соглашений с Англией, направленных против СССР.
Много говорили о торговом договоре. Штреземан и в этом случае клялся, что в договоре Германия видит одни лишь плюсы, а попутно безбожно торговался, стараясь добиться для германских концессий как можно больше привилегий. Было очевидным, что посещение Чичериным Варшавы и его непримиримая позиция по отношению к Локарнской конференции вызвали у немцев сильное беспокойство.
Германскому правительству не хотелось жертвовать своими отношениями с Советским Союзом ради пока что сомнительных выгод возможного сближения с Англией, и 12 октября в Москве наконец-то состоялось подписание советско-германского договора. Немецкие газеты писали об огромном значении договора. Некоторые сравнивали его с историческим Рапалльским договором. С неприличной назойливостью повторялась мысль о том, что именно Германия оказалась первой страной, подписавшей такое широкое соглашение с Советским Союзом.
Дела не позволили Георгию Васильевичу заняться собой, и только 9 октября он обратился к известному врачу Клемпереру. Однако это не помешало ему на следующий день пожаловаться в полпредство, что его плохо снабжают иностранной прессой, он не получил ни французской «Тан», ни английской «Дейли телеграф».
Георгий Васильевич и в клинике продолжал интересоваться международными событиями, особенно ходом Локарнской конференции.
Клемперер протестовал против пренебрежительного отношения пациента к лечению, рекомендовал ему переехать в Висбаден на минеральные источники. Но Висбаден — в зоне французского контроля, поэтому пришлось запросить Париж. Через несколько дней поступил ответ, что французские власти берут на себя все заботы о безопасности советского наркома.
16 октября нарком выехал в скучный Висбаден. Деятельному, энергичному человеку было здесь очень тягостно. «Только попав в здешнее стоячее болото, без обычных стимулов извне, я вижу, до какой степени я разбит и утомлен…» — писал он.
И все-таки снова политика! Без нее жизнь пуста и утомительна. Политика давно захватила его целиком, вытеснив все стремления и помыслы. От нее нельзя отказаться, даже будучи больным.
В висбаденском «стоячем болоте» продолжалась его деятельность. Он не мог пожаловаться на отсутствие внимания к себе. Особенно одолевали журналисты. Они без приглашения лезли в номер гостиницы «Четыре времени года», где он остановился, дежурили у подъезда, подкарауливали во время прогулок. В газетах то и дело появлялись вымышленные интервью. Часто, прочитав такое интервью, Чичерин хватался за голову и брался за перо, чтобы писать сердитое опровержение. Он жаловался Крестинскому: «Когда принимаешь журналистов, они врут, а когда не принимаешь журналистов, они… тоже врут. Не знаю, что хуже».
Его не покидала мысль, как бы поскорее наладить отношения с Польшей.
Вытерпеть курс лечения оказалось невозможным.
23 октября Чичерин в записке Крестинскому умолял похлопотать перед Москвой, чтобы ему разрешили прервать лечение и хотя бы на ноябрьские праздники приехать в Берлин. Не дождавшись согласия, после недолгих колебаний он решил самовольно выехать из Висбадена. И тотчас же болезнь забыта, настроение бодрое, почти веселое.