Чиновничья машина заработала. Бентковский секретным письмом донес о случившемся директору департамента полиции Трусевичу и счел своим долгом присовокупить, что до выяснения дела МИД «воздерживается от принятия мер относительно служебного положения г-на Чичерина» и просит выслать в его распоряжение дополнительные сведения.
Тем временем в Берлине над русским подданным Чичериным состоялся скорый суд: 2 января он был арестован, а 6-го ему был вынесен приговор. В качестве защитника на суде выступал адвокат Оскар Кон. Защищая группу русских социал-демократов, в которую входил и Чичерин, он добивался одного — воспрепятствовать выдаче арестованных русским властям. Для Чичерина ему удалось добиться самого мягкого приговора: за то, что Чичерин при аресте назвался чужим именем, он был оштрафован на 30 марок; а за то, что участвовал в «преступном сборище», подлежал высылке за пределы Пруссии с запрещением въезда в Берлин. В тот же день под конвоем полиции Чичерин в числе других русских социал-демократов был доставлен на границу Пруссии.
Вслед за этим в МИД России полетел донос тайного агента: «Высланный отсюда как социал-демократ, а не как анархист, Чичерин идентичен с сотрудником архива Георгием Чичериным, родившимся 2.12.72 года в Карауле. — Как говорят, раньше он работал в Петербурге в министерстве иностранных дел и проживал здесь до 10.07 в Целендорфе. Как говорят, его отец уже умер и оставил своему сыну значительное наследство. Чичерин, называющий себя Орнатский или Баталин, играл здесь выдающуюся роль в русском социал-демократическом движении. Прошу рассматривать это сообщение как конфиденциальное и пребываю Вашим преданным слугою…»
Бентковский лично доложил «дело Чичерина» министру иностранных дел, последний незамедлительно распорядился: титулярного советника Г. В. Чичерина из штатов министерства отчислить.
Вся переписка о «деле Чичерина» шла в секретном порядке, но о ней проведал Павлов-Сильванский. С первой же оказией он предупредил Чичерина, что в случае возвращения в Россию его ожидает суровое наказание. В департаменте полиции Георгия Васильевича приняли за руководителя социал-демократического движения, занимавшиеся его делом агенты для придания важности своим «открытиям» во всех доносах подчеркивали «выдающуюся» роль Чичерина в революционном движении.
Письмо Павлова-Сильванского шло долго и было последним: в сентябре 1908 года он умер от холеры.
В России свирепствовали каратели, эхо расстрелов докатилось до Европы.
Наступление реакции было жестоким, «попутчики» и сочувствовавшие революции отшатнулись от нее, среди позорных дезертиров были и друзья Чичерина из числа меньшевиков. Отступление их смахивало на паническое бегство.
Нелегко было Чичерину понять, что его друзья — Мартов, Дан, Мартынов — под революционными фразами прячут подлейший ревизионизм. Он еще не рвет с ними и пытается во всем разобраться. С этими настроениями покидает он Германию и в конце марта 1908 года приезжает в Вену. «Наслаждаюсь в Вене… атмосферою политической свободы… Какой контраст с тяжелым, кошмарным феодально-жандармским абсолютистским прошлым!»
Наслаждаться пришлось недолго, в конце марта он вынужден выехать в Женеву, а оттуда в Париж, где произошла его встреча с Мартовым. Когда-то он идеализировал его, казалось, весь его облик соответствовал чичеринскому идеалу: одухотворенная бледность, лоб мыслителя, прекрасные болезненные глаза. Мартов с его нервной, порывистой речью увлекал. Но Чичерин приглядывался и к большевикам. Истина познается путем сравнения — это философское изречение было его правилом жизни. И хотя он еще продолжал поддерживать меньшевиков, сравнение было явно не в их пользу.
Революция переживала труднейший период — об этом говорили и меньшевики и большевики.
Ленин и ого сторонники сохранили единство рядов, хотя против них в первую очередь направляла свои удары реакция, против них выступали меньшевики. Но их партия попреки всему росла, мужала и крепла. Она готовилась к предстоящей борьбе.
А Миртов и его сторонники? Они чернили своих идейных противником, обвиняли их и в стремлении узурпировать руководство в партии, и в отказе от прежних революционных принципов, и даже в непоследовательности. Больше всего возмущали Чичерина позерство и лживость мартовцев. Публично Мартов доказывал, что нет в русском революционном движении иной, более монолитной силы, чем меньшевики, а в кругу близких друзой признавался: