По своей профессиональной привычке Локкарт внимательно изучал собеседника. Его шокировало, хотя внешне он оставался вполне корректным, как и подобало воспитанному в лучших британских дипломатических традициях человеку, что Чичерин принял его в каком-то желто-рыжем костюме. Вообще все в России было крайне непривычным: человек, сидевший в тюрьме, назначается чуть ли не министром.
При последующих встречах, как счел Локкарт, Чичерин не был столь откровенен. Он охотно соглашался, что германский империализм опасный противник, но без стеснения говорил, что и английский империализм не менее опасен.
Английский агент так до конца и не понял, что Чичерин тактично, без назойливости пытался выяснить, насколько сильны в Англии стремления к дальнейшей борьбе против германского империализма и готова ли она к сотрудничеству с Россией. Через несколько лет Чичерин со всей откровенностью рассказал об этом в своих воспоминаниях:
«Оценивая мировую роль Англии, Владимир Ильич внимательнейшим образом следил за нашими попытками договориться с ней через специально посланного к нам Локкарта. Одно время это соглашение казалось возможным, пока бунт чехословаков не направил политику Англии по линии активной интервенции. В беседе со мной Владимир Ильич предсказал, что Англия будет стараться по очереди договариваться со всеми против нас. Я отметил, что при своей гибкости Англия будет стараться договариваться и с нами. «С нами — последними, после других», — ответил Владимир Ильич».
Не ускользнуло от внимания Локкарта, что Чичерин с каждым днем выглядит все более уставшим. Уже в их первую встречу он отметил, что глаза Чичерина «выдавали кипевшую в нем жизнь. Его узкие плечи согнулись под влиянием постоянного сидения за письменным столом. В группе людей, работавших ежедневно по шестнадцати часов, он являлся самым неутомимым и добросовестным тружеником. Это был идеалист, неуклонно преданный делу и исполненный недоверия ко всем тем, кто не являлся сторонником этого дела».
Локкарт и не подозревал, что в здании НКИД не функционировал телеграф, и Чичерину по нескольку раз за ночь приходилось шагать по сугробам через Дворцовую площадь в Зимний дворец, чтобы там по прямому проводу разговаривать с Брестом. Часто он не отходил от прямого провода целыми ночами.
Об этом трудном времени Чичерин как-то писал: «Я помню, впрочем, и возвращения пешком поздней ночью, через половину города, из далекого Смольного, когда почему-либо у меня не было машины. Улицы были пустые и мертвые, и в домах не было признаков жизни. Я доходил до Летнего сада, и все кругом было пусто и мертво. Я шел по набережной и поворачивал к комиссариату, и кругом не было ни души. Был ли это труп, а не город? Нет, это не был труп. Это был самый сильный и страстный из городов в судорогах величайших исторических событий. И этот революционный город меня провожал гудением призывных сирен, когда я уезжал в Брест-Литовск и когда на всех заводах и фабриках рабочие массы призывались, чтобы встать на защиту революционного коммунистического отечества».
Встречи с Локкартом не предвещали успеха. А в Бресте Троцкий самолично решил:
— Мира не подписываем, войны не ведем: демобилизуем армию, и, безоружные, апеллируем к революционному сознанию германского и австро-венгерского пролетариата.
На следующий день он отказался подписать договор с Германией и ее союзниками, повторив казавшуюся ему гениальной фразу о том, что для России война кончена, что она демобилизует свою армию и что вообще Россия стоит на позиции «ни мира, ни войны». За этот афоризм Троцкого советский народ заплатил огромную цену.