Прежде чем Ева успела выразить желание пойти домой одна, Паркер сказал ей, что ему придется покинуть ее. У нее словно гора свалилась с плеч.
Когда они вышли на улицу, он отметил: «Ты изменилась». И Паркер действительно заметил это. Она была уже не такой веселой, как раньше. Она стала серьезнее, честнее. Она не доверяла ему, не боялась его, но говорила как-то уклончиво.
— Тебе звонили из офиса, — сказала Барбара. Было девять. Он пришел домой. Он не помнил, как ехал в Эванстон. Он просто закрыл окно и поставил на максимальную громкость «Реквием» Верди. — Спрашивали, где тебя носит.
Паркер усмехнулся — тот же жесткий смех.
Попытка изобразить иронию всегда выдавала отчаяние — рот открыт слишком широко, язык — словно просто кусок мяса. Эта улыбка должна была сказать что-то типа «я работал весь день!»
Но Паркер только усмехнулся, не проронив при этом ни слова. Он знал, что если только начнет говорить, то выложит Барбаре все.
Жена не донимала его вопросами. Барбара редко это делала. Сейчас завела разговор о малыше и о каком-то новом фотографе.
Паркер чувствовал себя маленьким и беззащитным, словно все знали о нем все и любой мог оскорбить его или обидеть. Он понимал, что за пределами его взора — хаос, и он идет по лезвию ножа. Никто не знал того, что знает он. Так что только ему решать.
Ее полное имя было Шэрон Мозер. В газете района Скоки он нашел подробную статью о ее похоронах в прошлый вторник, около лютеранской церкви. Казалось, это только ухудшает ситуацию: знать о ее религии, слышать о ее похоронах, узнать, что ее маму зовут Урсула, а ее отца уже нет в живых, что у нее есть брат Ричард, что ее похоронили здесь, в Скоки. Так что она не была просто одинокой женщиной в той комнате: она принадлежала к миру, о котором Паркер не знал ничего. И он чувствовал, что вторгся в этот мир, что нарушил его размеренность и баланс — теперь там хаос. Этот мир стал кривобоким, как та старуха с горбом, закрывшая перед ним дверь. От этого чувства его тошнило. Это было словно тот волос во рту, кончик которого щекотал его горло. Но этот волос он выплюнуть не мог.
Кладбище Сэйнт Питерз в Скоки было очень тихим в тот июньский день. Оно было залито таким ярким светом. Там не было ни души. Часть кладбища похожа на хаотичную каменоломню, — решил Паркер, — а вторая часть подчинена какому-то определенному порядку. Там не было дорожек для прогулок.
Здесь было место только для покойников. Здесь мертвых словно сажали под землю, как семена. Вид кладбища навеял на Паркера скуку, а то, чего он не находил, пугало его.
Он долго искал могильный камень Шэрон, а когда, наконец, нашел, то понял, почему: он был очень маленький, на нем еле уместилось ее имя под именем ее отца. Надпись заняла всю длину куска гранита, похожего на кусок бордюра. Ее имя еще даже не было выгравировано. Оно было просто написано на голубом фоне. Похоже на граффити.
Паркер встал на колени и заплакал. Он хотел, чтобы кто-нибудь увидел его, и ему было абсолютно все равно: пусть думают, что он имеет отношение к ее смерти. Он хотел, чтобы его убила молния. Просто пригвоздила бы его к земле и выжгла.
Но воздух был прохладный и приятный. Легкий ветерок колыхал скромные цветочки на ее могилке. Паркер принес несколько цветов в бумажной обертке и поставил их в вазу рядом с другими, уже увядшими. Он не осмелился выбросить их. К тому же увядшие цветы вдруг привлекли его внимание. Какие-то странно коричневые краешки. Он чувствовал, что сам слабеет также — отмирание идет с конечностей. И что он скоро умрет. Он молился за Шэрон, а потом и за себя.
Паркер тихо доехал до дома, снова прослушав «Реквием» Верди. Увидев свой опрятный, но пустой дом — Барбара уехала с малышом, — он упал, сотрясаемый рыданиями, и долго не мог успокоиться. Он всхлипывал и сильно икал, чуть ли не до тошноты. Казалось, его горе меркнет. И даже не было желания взять себя в руки. Он разделся догола и, все еще всхлипывая, взял с собой в ванну бутылку водки и глотал ее, давясь. Паркер пил водку, сидя на бортике ванной, наклонившись вперед и упершись локтями в колени. Перед его глазами стоял один и тот же образ: бесформенный могильный камень, похожий на кусок бордюра.
Он хотел напиться, заболеть и умереть, но знал, что словно разыгрывает комичную мелодраму. Он просто хотел убежать. Забиться в какую-нибудь большую пещеру и прийти в себя. Но алкоголь сделал свое дело: затуманил его мозги.
Липкую темноту вдруг прорезал резкий высокий голос. Паркер с трудом поднял голову и посмотрел на дверь: Барбара кричала, чтобы он открыл ее. Он помедлил, пока голос жены снова не сорвался на крик, а потом с трудом дотянулся до замка и открыл его.