Очень скоро Боб начал тайком проникать в номер отеля, где остановилась Чикита, с понятными намерениями. Правда, осуществить эти намерения было непросто, потому что, в отличие от Кринигана, у анархиста был не маленький ключик, а громадный ключище. Но, надо думать, как-то они приспособились друг к дружке, потому что радостно упивались своим романом, особенно Боб, который надеялся заполучить идеологическую сторонницу. Против воли Рустики он начал водить Чикиту на собрания в доме Люси Парсонс, едва ли не самой известной американской анархистки.
Эта Люси Парсонс, вдова одного из чикагских мучеников, давала лекции по всей стране, и рабочие ее страсть как уважали. В одном очерке, написанном в Штатах, Хосе Марти назвал ее «никогда не плачущей мулаткой», потому что мать Люси была мексиканкой с африканскими корнями, а отец — индейцем, а еще потому, что после убийства мужа она не пролила ни слезы, по крайней мере на людях.
В общем, миссис Парсонс начала увещевать Чикиту примкнуть к их рядам, выйти замуж за Боба и посвятить жизнь пропаганде идей анархизма. «Вы способны на многое, — говорила она. — Например, вы могли бы положить на музыку наши лозунги и распевать их в театрах по всей стране».
Чиките опротивело, что все кому не лень норовят использовать ее в своих целях. Члены Кубинской хунты желали, чтобы она поддерживала мамби, королева Лилиуокалани хотела, чтобы она выступала против аннексии Гавайев, анархисты мечтали превратить ее в рупор своих идеалов… Откуда это стремление вечно мешать ее искусство с политикой? Она не имела ничего против любого из этих начинаний, но совершенно не собиралась вставать под их знамена. Однако Чикита не хотела враждовать с человеком, которым так восхищался ее Боб, а потому притворялась дурочкой и делала вид, что соглашалась с Люси Парсонс, когда та предлагала ей стать первой анархисткой-лилипуткой.
В Чикаго Чикита познакомилась и с Эммой Гольдман. Та прибыла в город с лекцией, а накануне присутствовала на собрании у Люси. С первой минуты Чикита поняла, что еврейка и мулатка не пылают друг к другу безумной любовью. Сначала она подумала, что дело в соперничестве — они никак не могут поделить славу самой уважаемой анархистки Америки, но оказалось, взаимная неприязнь — плод идеологических разногласий. Гольдман на каждом углу кричала о преимуществах свободной любви, а Парсонс, напротив, всячески защищала брак, разумеется, на условиях равенства между мужчиной и женщиной и их общей готовности бороться плечом к плечу до последнего вздоха, покуда над миром не взовьется черный стяг анархизма. «Хватит быть рабынями рабов», — гласил лозунг Люси. В тот вечер, как обычно при их встрече, всплыла тема брака, и разгорелся столь ожесточенный спор, что они едва не вцепились друг другу в волосы.
Гольдман пригласила Чикиту на свою лекцию, и та, желая удостовериться в великолепных, по слухам, ораторских способностей Эммы, отправилась туда вместе с Бобом. Сперва все шло гладко. В зал набилась куча народу, выступающую представили с большой помпой, и Эмма начала говорить. Сначала она коснулась вопроса помощи филиппинским патриотам в их борьбе с колониальной Испанией, затем — свободной любви, видимо, чтобы позлить Люси Парсонс. Но под конец в зал ворвалась полиция и принялась арестовывать всех подряд, ссылаясь на то, что собрание неразрешенное.
В общем, Чикита оказалась в кутузке вместе с Эммой Гольдман и другими женщинами и не на шутку струхнула, как бы ей не вчинили обвинение в анархизме и не загубили карьеру. Но ей повезло: не прошло и часа, как явился Босток и вытащил ее из тюрьмы, и журналисты не успели разнюхать, что ярмарочная карлица замешана в таких делишках. Это и вправду было бы плачевно, но Чиките чудом удалось спастись. Однако ты, наверное, задаешься вопросом: как же Король Зверей разнюхал, в какую переделку она попала? Я вот тоже озадачился.
Сама Чикита этого так и не узнала наверняка, но подозревала, что не обошлось без талисмана. С той минуты, как Эмма Гольдман ступила на трибуну, он вдруг начал вести себя странно, то холодел, то теплел невпопад. Так или иначе, своевременное появление Бостока стало для Чикиты доказательством, что ее отец и конго Кукамба не ошиблись, посоветовав ей работать на укротителя.
После этого случая Чикита охладела к анархизму, и ее отношения с Бобом быстро сошли на нет. Стоял конец апреля, пребывание в Чикаго подходило к концу. Чикита продлила контракт с Бостоком еще на пять или шесть месяцев, с тем чтобы выступать на Всемирной выставке, вскоре начинавшейся в Омахе. Но перед этим попросила отпуск. Кто-то рассказал ей про Фар-Рокавей, и она, мечтая побыть у моря, отправилась туда. Сняла домик на самом берегу и несколько недель провела в уединении, не помышляя, что этот курорт станет приютом в ее старости.