— Претор, — стукнул он себя кулаком по груди.
— Русс, — кивнул ему Эйрих, после чего посмотрел на позиции врага. — Судя по всему, они предлагают начать нам.
— Судя по всему, — подтвердил римлянин.
— Первая битва должна быть блестящей и победоносной, — произнёс Эйрих. — Никаких оплошностей, никаких неудач — только полное превосходство над маркоманнами и их кочевыми прихвостнями.
«Оборона», конечно, вышла не очень убедительной, ведь Зевта не сделал ничего, чтобы предотвратить неизбежную теперь битву, но, с другой стороны, Лимпрам повёл себя агрессивно, почти нарушил священные традиции переговоров, а также оскорбил Зевту. Вступают в конфликт указания Сената не впутываться в сомнительные поединки, а также не использовать легион иначе, кроме как для обороны — скорее всего, возможность для наказания консула не будет использована и ему спустят некоторую вольность. Но, скорее всего, сенаторы решат сдвинуть вопрос об «обороне» поближе к реальному обсуждению трактовки, а не оставят её висеть в повестке «как-нибудь потом».
Маркоманны стояли, переминались с ноги на ногу, нетерпеливо ждали начала безусловно ожесточённой битвы, в которой будут решаться вопросы метящего в рейксы Лимпрама и никуда не метящего консула Зевты.
— Я уверен в легионерах, — заверил Эйриха примипил Русс. — Они знают, как убивать, пусть многие из них никого ещё не убивали. Сегодня произойдёт испытание кровью.
— Командуй наступление, — приказал Эйрих.
Глава тринадцатая
Всамделишная оборона
Легион двигался ровным боевым порядком, в точном соответствии с учениями старых римлян. Неизвестно, что делал Русс, чтобы добиться такого, но результат Эйриха очень радовал: когорты не шатало, не косило, каждый легионер держался отведённого места в боевом порядке, поэтому со стороны это выглядело красиво и… грозно.
Удовлетворённо поглядывая на движущееся по полю произведение искусства, несущее боль и погибель, Эйрих не забывал следить за врагами.
А враги, судя по всему, тоже были впечатлены. Возможно, в них пробудилась память предков, на которых тоже часто надвигались вот такие же ровные когорты воинов с прямоугольными щитами…
Всего у маркоманнов было, примерно, семь-восемь тысяч воинов — разведчики ошиблись, но и видели они далеко не всех. Кавалерия представлена ещё, примерно, пятью сотнями одоспешенных всадников, стоящих в резерве, вместе с тысячей отборных воинов.
Экипировка основного войска разношёрстная: кто-то с кольчугой, кто-то с голым телом, кто-то в шлеме, а кто-то с пустой головой, но зато у всех есть щиты. Оружие представлено преимущественно топорами и копьями, но зато видно обособленный отряд из, минимум, трёх сотен лучников, стоящий за построением четырёх сотен «чистых» копейщиков.
Среди знамён и штандартов Эйрих различил представителей маркоманнских родов, а также целых четыре рода из квадов и два из буров. Это официальное представление, то есть заключён договор трёх племён на участие в войне против… то ли остготов, то ли вандалов. Скорее всего, им было всё равно, ведь имелся решительный настрой кого-то потрепать или завоевать. Но если вспомнить, что маркоманны уже несколько раз пытались начать набег, Лимпрам всерьёз рассматривал своей целью остготов.
Вариантов действий у вражеского военачальника было не очень-то и много, поэтому он направил свои войска навстречу противнику, а кочевников на глубокий обход флангов. Так и воюют германцы — лобовой удар для выяснения, чья сила пересилит, а в это время кавалерия сцепляется с вражеской или, если вражеской кавалерии почему-то нет, с вражескими флангами, что существенно увеличивает шансы на победу.
— Атавульф, на перехват вражеских всадников! — приказал Эйрих.
Когорты приближались к противнику, не ломая строй, не совершая никаких необдуманных движений и глупостей. Враги же их смешивались, в запале опережали соратников, но затем возвращались в общую толпу, ярились, демонстрировали свой боевой настрой и так далее.
«Что-то не припомню, чтобы воины под моим командованием демонстрировали схожую дикость», — подумал Эйрих, внимательно следящий за врагами. — «Наверное, маркоманны, квады и буры — самые дикие из германцев».
Боевые раскраски, с преобладанием красного и чёрного, превращали лики вражеских воинов в некие противоестественные вопящие гротески, но, на самом деле, это способно напугать разве что изнеженных римских граждан.