— Не так плохо, но я ожидал истинного варварства, — покачал головой Ликург. — Но теперь я вижу, что остготы — это перспективное племя.
Сам Виссарион уже давно понял, что остготы, если при них будет его хозяин, придут к величию. Уже сейчас, по слышимым иногда разговорам приходящих торговцев, ясно, что с остготами уже начали серьёзно считаться. Ни у кого из варваров нет такого большого числа воинов, объединённых под командованием одного вождя. Консул Зевта фактически руководит единой остготской армией и все понимают, что лишь вопрос времени, когда он поведёт её в поход. Но главный вопрос: против кого?
— Как ты попал в рабство к претору Эйриху? — решил спросил Виссарион.
— Меня купили на рынке рабов, специально в дар господину Эйриху Ларгу, — пожал плечами Ликург. — Я философ, хороший учитель эллинского и эрудит.
— Хозяин давал тебе инструкции? — спросил Виссарион.
— В пути он однажды наказал мне, чтобы я помогал тебе вести его дела, а также научился у тебя некоему счёту, — вторую часть слов Ликург говорил уже без особого энтузиазма. — Не понимаю, чем ему не нравятся наши цифры…
— Скоро поймёшь, — усмехнулся Виссарион.
— Дружище, у тебя не завалялось кувшинчика вина? — заглянул в лачугу Хрисанф.
— Есть, — кивнул Виссарион. — Присоединяйся к нам.
— Мы с Татием отмечаем его возвращение, так что… — Хрисанф задумался. — Вообще-то, вы можете присоединиться к нам, если хотите, конечно.
— Вот это главное отличие остготов от римлян, — посмотрел Виссарион на Ликурга. — У них нет такого строгого разделения между соплеменниками.
— Не понял, — удивлённо посмотрел на него Хрисанф.
— Я толкую о том, что остготу даже не пришлось бы спрашивать, — усмехнулся Виссарион. — У них истинная община, где все действуют сообща, а не переживая только о своих интересах. В тяжёлые годы все стоят за всех, потому что все свои, без разделения на Антониев, Марциев, Клавдиев и Валериев. Семьи формально разделены, но в случае беды остгот посчитает уроном собственной чести и чести предков, если не поможет собрату посильно…
— Ты, это… — Хрисанф опёрся о дверной косяк. — Голову мне не морочь, вино давай!
— Думаю, мы возьмём вино и откликнемся на твоё любезное предложение, Хрисанф, — Виссарион залез в подвальчик и вытащил небольшой кувшин, запечатанный воском. — Идём, сегодня ведь, как ни крути, праздник!
Вечером и ночью ни с кем серьёзно поговорить не удалось. Зевта где-то к полуночи стал мертвецки пьян, отец Григорий тоже, как и старейшина Торисмуд.
Эйрих хотел поговорить с Тулием Венноном Гамалой, тем самым примипилом городской когорты, который пытался уничтожить отряд Эйриха в ущелье. Римлянин стал совсем своим среди остготов, раз его допустили до попойки в бражном доме и даже наливали как равному.
Ни одного трезвого человека, кроме разносящих выпивку и снедь женщин, но с них нечего брать и узнавать.
Поэтому сегодня, с полудня, Эйрих посадил за стол страдающего похмельем отца и начал разговор.
— Что происходит в деревне? — спросил он у Зевты. — Почему я вижу крепкие здания, будто мы остаёмся тут навсегда?
— Не обращай внимания… — махнул рукой страдающий отец. — Это римские торговцы из Сирмия, приехали сразу же, когда узнали о миролюбии нашего племени…
«Миролюбие остготов?» — удивлённо подумал Эйрих. — «Поверю, что человек может измениться за полгода, но не племя…»
— К нам же римские послы приезжали, где-то через месяц после твоего ухода… — припомнил Зевта, приложив ко лбу прохладный серебряный кубок. — То есть не послы, а… как их там?.. «Торговые представители», да… Человек патриция Децима Валерия Паката прибыл с щедрыми дарами и договорился со мной о торговле…
— Чем торгуют? — поинтересовался Эйрих.
— Покупают золотые и серебряные украшения, ценные шкуры, уголь… — поморщившись, припомнил отец. — Взамен предлагают железо в слитках, но это я поставил условие, ещё платят серебром, ну и вино везут, много…
— Оружие? — уточнил Эйрих.
— Разводят руками… — вздохнул Зевта. — Но оно нам и не надо, у нас своих кузнецов в достатке…
— Еда, — принесла Тиудигото серебряный поднос с нехитрой снедью.
Для Эйриха, за это время уже привыкшего к красивым резным столам Большого императорского дворца, было несколько удивительно видеть дорогое серебро на таком обшарпанном и потемневшем от старости столе.
— Вина налей мне, женщина… — потребовал отец.
— Вчера мало было? — недовольно спросила Тиудигото.