Принято считать, что беседы с Елюй Чуцаем действовали благоприятно на необузданный нрав прирожденного кочевника. Даже после смерти Чингисхана философ продолжал служить при дворе наследников хана. Чингисхан никогда не чуждался отношений с выдающимися иностранцами. Нередко он сам искал встречи с ними и с удовольствием вел долгие беседы. Известно, что тюрки Масхут и Махмуд Ялавачи просветили его относительно смысла городской цивилизации, а китайский монах-философ
Чань-Чунь разъяснил ему принципы даосизма. Чингисхан не имел гордыни других завоевателей, он в походной обстановке возил с собой Чань-Чуня, вечерами через переводчика брал у него советы для духовного совершенствования и даже велел своим секретарям записывать их для последующего распространения в своей империи. Император хорошо осознавал полезность таких общений и намеревался использовать их знания для государственных целей и собственного самообразования.
Таков был Чингисхан, хан, карающий и вознаграждающий, видевший личное счастье в бесчестье и гибели поверженного врага, человек, одержимый жаждой сокрушения власти соседних владык и возвеличения своего народа.
Перед лицом мировой истории
Взгляды ученых, писателей и других известных личностей на роль Чингисхана в мировой истории во многом противоречивы, а порой и парадоксальны. Одни оценивают его только как кровавого завоевателя и считают, что он не только разорял и грабил соседние державы, но и обескровил саму Монголию, уведя в походы лучшие силы степи, которые либо погибли, либо навсегда осели и растворились в чужих странах. Неудивительно, что когда приблизительно через сто лет, после окончания войн завоеванные народы свергли монголо-татарское иго, монгольские араты оказались живущими почти в тех же условиях, что и в конце XII – начале XIII веков. В наследство от Чингисхана у них осталась только память о его походах и его кровавая слава. Более того, по мнению Л. Н. Гумилева, Чингисхан и его ветераны помешали «… естественному ходу событий», когда в Азии могло создаться государство, напоминавшее Тюркский и Уйгурский каганаты, но более устойчивое и менее агрессивное.
Другие исследователи деятельности Чингисхана, в частности французский востоковед Рене Груссе, занимают совершенно противоположную позицию: «Как ни покажется странным…его власть (Чингисхана) не только несла с собой порядок, но и отличалась умеренностью, своеобразной моралью…то есть обладала теми свойствами, которые отсутствовали у его противника». Европа не поняла Чингисхана. Так как он вел свои войны не за религию, как Магомет, и не в целях личного или государственного возвышения, как Александр Македонский и Наполеон, то европейцы были поставлены этим в тупик. Объяснение такого поведения правителя, видимо, кроется в простоте монгольского характера. В противоположность Наполеону он ни в малейшей степени не был фаталистом. Равным образом ему не приходило в голову, подобно Александру Македонскому, присваивать себе атрибуты бога. В подтверждение этого стоит привести слова французского историка XIII века Жуанвиля о Чингисхане: «Он установил мир. Последнее суждение представляется парадоксальным, когда думаешь о непрестанных войнах, которые вел Непреклонный император, но, по существу, оно точно и глубоко верно. В этом смысле он действительно установил мир во Вселенной; мир, продолжавшийся около двух веков, ценою войн, которые в общей сложности не продолжались и двух десятилетий».
Английский ученый Р. Фокс также не склонен считать результат деятельности Чингисхана «чисто негативным». К числу положительных доводов он относит то, что монгольский император задержал упадок азиатских обществ, ведь после его завоеваний произошел расцвет культуры в юаньском Китае и Персии. Кроме того, монголы доказали на практике, что они были такими же блестящими организаторами, как и воинами. А главное заключается в том, что завоевания Чингисхана внесли «великие изменения в отношения между Азией и Европой», они создали «реальные условия для мирового рынка и мировой торговли». Наконец, Р. Фокс считает, что имя Чингисхана – «одно из самых известных простым людям Азии, которые доказывают, что они имеют лучшие суждения, чем многие историки».