Тэмуджин снова обратился к Тогрилу, своему стареющему и ненадежному союзнику. Первый бой произошел на берегах Аргуни. Летописцы сообщают, что с Джамукой было много шаманов, которые перед решающей битвой занялись колдовством, бросали камни в воду, заклинали богов способствовать успеху их господина. Если верить монгольским источникам, двоим из них — Буйруку и Хутука-Беки, удалось своими чарами вызвать бурю. Но говорят, что «заколдованная гроза отклонилась и разразилась как раз над ними…» Было ли это плохим предзнаменованием? Если только не предположить странного совпадения между заклинаниями шаманов и бурей, разразившейся над местом сражения, эпизод кажется маловероятным. Скорее можно допустить, что некоторые шаманы, накопившие опыт наблюдений за явлениями природы и привыкшие к капризам погоды, несомненно могли внушать скотоводам, что они обладают способностью «делать погоду».
Совершенно очевидно, что сражение, развернувшееся на берегах Аргуни, было необычайно жестоким. Бой длился целый день: «Сражались, сходясь все вновь и вновь, по многу раз и, когда стемнело, выставили посты и заночевали тут же, на поле боя». Наступление ночи остановило сражение, но еще в большей степени сняло усталость бойцов и животных, особенно лошадей.
Во время боя при Аргуни хан был тяжело ранен. Стрела задела шейную артерию, образовалась гематома, но Джелмэ, его верный генерал, тотчас же спешился, чтобы отсосать кровь из раны. Полночи Тэмуджин был без сознания, потом стал бредить, попросил пить. Джелмэ удалось тогда добраться до вражеских позиций и стащить из повозки бурдюк с кислым кобыльим молоком. Слегка разведенное водой, это молоко придало сил раненому, который, — отмечает хроника, строго следуя реализму, — упрекнул верного Джелмэ за то, что тот слишком близко от него сплевывал кровь; подсохнув, она образовала мало аппетитную коричневатую лужицу. Став на ноги, хан горячо благодарил друга, несомненно спасшего ему жизнь этой ночью. Наконец прибыли гонцы: они сообщили, что найманы покинули поле боя. Для Тэмуджина это была новая победа. На земле, оставленной сражавшимися, лежали трупы, над которыми уже роились мухи. Раненые, устав стонать, хрипели; многие из них умирали, так как гангрена и заражение крови не щадят тех, у кого на теле остались глубокие раны, нанесенные колющим оружием. То здесь, то там орудовали мародеры, снимая с трупов оружие, драгоценности, шапки. Тэмуджин заметил в стороне, на холме, плачущую женщину. Подойдя ближе, он узнал в ней дочь Сорхан-Сира, человека, спасшего ему жизнь, когда тайтчиуты подвергли его пытке колодкой. Женщина рыдала, потому что люди хана схватили ее мужа и неподалеку закололи. Вскоре появился Сорхан-Сира: он перешел на сторону Джамуки, но объяснил Тэмуджину, что его близким угрожали репрессии, и он не мог отказаться и присоединиться к своим истинным союзникам. Хан с легкостью простил этого старого верного друга, — говорится в хронике.
Когда закончилось сражение, явился вражеский воин по имени Джиркудай. Он заявил, что он стрелой — с одного выстрела — убил коня Тэмуджина, которого тот доверил своему генералу Боорчу. Настаивая на том, что этот блестящий выстрел сделал он, Джиркудай с величайшим спокойствием ожидал казни. Но мужественного лучника пощадили. Он получил прозвище Джэбэ, «Стрела»; он поступит на службу к хану и прославится в походах в Персию и даже еще более дальних, к границам Европы.
Вождю тайтчиутов Таргутай-Курилтуку, старому врагу Тэмуджина, удалось бежать. Он укрылся от преследователей в лесу. Трое из его слуг захватили его, связали и бросили на повозку, чтобы выдать его победителю в надежде на хорошее вознаграждение. Но они не знали, как поступит хан, о котором говорили, что он считал измену непростительным предательством. Тогда они отпустили пленника и явились к шатру хана, чтобы поставить его в известность о своем поступке. За добро им воздали добром: они тоже были прощены. Однако великодушие Тэмуджина не было безграничным. Он многих казнил, особенно тайтчиутов, к которым с детства питал лютую ненависть. Всех, «кто имел тайтчиутскую кость», казнили беспощадно, даже маленьких детей. Великодушный и даже добрый Тэмуджин был способен на неконтролируемые и необъяснимые проявления жестокости. Правда, время и образ жизни кочевников не способствовали утонченности нравов. Видел ли хан на пороге 1200 года открывающиеся перед ним огромные перспективы? Уметь воспользоваться случаем — главная добродетель честолюбцев. Человек, не церемонившийся с препятствиями, которые могли бы преградить ему путь, уже подчинивший себе судьбу, конечно, знал монгольскую пословицу: «Когда стрела — на тетиве, она должна быть пущена».