Поражение кераитов решило их судьбу. Род за родом они рассеялись среди других племен и стали слугами своих победителей. Однако в исторических источниках нет упоминания о массовых казнях или мести народу Тогрила: может быть, в глубине души Тэмуджина осталось что-то от прежнего братства по оружию с wang-khan'ом. В результате, многие кераиты стали его доверенными людьми. Эту благосклонность можно объяснить особыми связями Тэмуджина с семьей Тогрила. Он женился на благородной кераитке Ибаха-Беки, дочери брата Тогрила. Его собственный сын Толуй сочетался браком с сестрой Ибаха-Беки, Сорхатани; она подарит жизнь великим правителям-чингисидам, которые будут царствовать над тюрко-монгольскими народами, Персией и Китаем: Мункэ, Хулагу и Хубилаю. Эта принцесса-несторианка, покровительствовавшая миссионерам, по-видимому, сыграла важную роль в проникновении в лоно Монгольской империи некоторых идей христианства. Хуби-лай-хан, правитель, с которым встретился Марко Поло, будет покровительствовать несторианству и учредит даже администрацию, в чьи обязанности входила поддержка этого культа; известно, что монгольский царствующий Двор чаще всего очень доброжелательно принимал идеи, идущие с христианского Запада.
Зимой 1203 года Тэмуджин расположился на постой в восточной Монголии, в районе, называемом «Верблюжья Степь» (Тemeуen-ke-er). Там он узнал от своих наблюдателей, что Тогрил и его наследник укрылись у найманов. Думая, что здесь они нашли пристанище, они скитались по негостеприимным степям в сопровождении немногих верных людей, таких же нищих, как они сами, живя грабежом и охотой. В этих условиях Тогрил, в очередной раз лишившийся трона, был захвачен людьми из одного найманского юрта: их вождь, уверенный в том, что имеет дело с угонщиками скота, убил его без долгих размышлений. Видимо, Тогрил попытался объяснить, кто он, потому что распространился слух, что простой вождь найманского юрта предал смерти wang-khan'а кераитов. Новость дошла до стана вождя найманов, который приказал тогда отыскать труп Тогрила; человек, нашедший его, отрезал царю голову и принес ее правителю (tayang) найманов. Сожалея, что он не смог встретить свергнутого кераитсткого государя, или мучимый угрызениями совести оттого, что не спас его от постыдного конца, tayang организовал пышную похоронную церемонию в честь покойного Тогрила. Он велел положить голову в серебряный ларец, который был выставлен на подушке из светлого войлока. Затем принцесса Гурбезу велела принести кубки для возлияния, сопровождавшегося грустными мелодиями в исполнении музыкантов. Но легенда утверждает, что, когда питье поднесли к губам, искаженным смертью, голова Тогрила начала улыбаться и даже ухмыляться. Суеверный tayang опрокинул ларец ударом тыльной стороны руки а затем растоптал его сапогом. Охваченный ужасом при виде такого святотатства, один из генералов tayang'а заявил своему господину, что беда не замедлит обрушиться на его корону.
Наследник несчастного Тогрила нашел приют в пустынном краю, где влачил жизнь изгнанника. Покинутый своими последними людьми, преданный собственным стремянным, он добрался до границ царства Си-Ся, на юге Монголии, недалеко от современной китайской провинции Ганьсу. Без сторонников, без состояния и без надежды он жил грабежом, пока в оазисе Куча на уйгурской территории его во время драки не убили крестьяне.
Тэмуджин не замедлил подчинить себе различные племена, включая союзников Тогрила. К началу 1204 года он объединил под своей властью многие десятки тысяч кочевников центральной и восточной Монголии. Оставались кочевники западной части.
Найманские племена занимали значительную часть степей, простирающихся по обе стороны гор Монгольского Алтая и бассейна верхнего Иртыша. Вождь найманов, производивший впечатление скорее посредственности, не мог не понять честолюбивых притязаний Тэмуджина. Найманы были тюрками, переживавшими тогда глубокую мутацию. «В неустойчивом положении между тюркоязычием и мон-голоязычием», как отметил Жан-Поль Ру, они находились под влиянием одновременно несторианства уйгуров и шаманизма. Конечно, найманская знать возвысилась над «первобытными» условиями, в которых еще жили монгольские кочевники. Об этом свидетельствует высокомерное замечание принцессы Гурбезу, считавшей своих соседей «вонючими монголами» и тут же прибавившей, что даже самым изысканным монгольским принцессам незнакомо искусство мытья рук и ног. Лоск найманской культуре придавали более развитые кустарные промыслы, более постоянные связи с оседлыми народами и более тесное общение с западными путешественниками. Рубрук говорит о найманах-несторианцах как об «истинных подданных Священника Жана».