С наступлением вечера летний выпас в Трансоксиании напоминает стойбище на высокогорных монгольских плато: мужчины собираются вокруг костров из argol — горючего материала кочевников Верхней Азии. В самом деле, жители Тибета и монголы, совсем не встречающие деревьев в горах, степях или пустыне Гоби, используют горючее, которое всегда у них под рукой: сухой навоз домашних животных. Отец Гук, живший в этих негостеприимных краях в конце XIX века, рассказывает с наивным энтузиазмом о постоянных поисках argol, без которого не было бы ни тепла, ни еды: «Каждый надевал на спину рюкзак и мы расходились в разные стороны в поисках арголя. Тот, кому никогда не приходилось вести кочевой образ жизни, с трудом поймет, как это занятие может вызвать чувство наслаждения. Однако, когда вдруг повезет и ты отыщешь в траве арголь, достаточно большой и сухой, в сердце возникает легкий радостный трепет, одно из тех внезапных волнений, которые дарят мгновение счастья».
Вокруг походных костров, которые кочевники разжигают с помощью кремня, лезвия ножа или пучка пакли, мужчины дразнят собак, играют в бабки. В стороне кто-то ласкает грудь прекрасной пленницы-персиянки. Редко выпадают минуты отдыха, когда вспоминаются жены и дети, оставшиеся в степи. Это также и грустные минуты, так как братья, товарищи по оружию погибли на этой чужой земле, на которой они провели уже год на конях, нигде не задерживаясь надолго.
Иногда устраивают состязания борцов, в которых соперничают роды. После нескольких движений руками, очень похожих на те, которые борцы из степей проделывают и сегодня, противники меряются силой. С обнаженным торсом, они смотрят друг на друга, все время двигаясь по кругу в поисках захвата, который заставил бы соперника потерять равновесие, бросил бы его на песок под крики зрителей. Иногда также вдруг вспыхивает взрыв ненависти. Из-за украденного ножа, из-за женщины, из-за пустяков осыпают друг друга оскорблениями, как ударами бича, ругательства или непристойности заменяют собой аргументы. Внезапно ругань переходит в драку. В ход пускаются дубины, ножи, мужчины готовы перерезать друг другу горло, раздробить зубы. Их окружают, все вопят, но смотрят, не смея вмешаться: обычай и вслед за ним яса это строго запрещают.
Беспорядки быстро стихают, и жизнь снова входит в свои права: жизнь юрта, со своими праздниками, на которых едят козье мясо, зажаренное на камнях, раскаленных добела, пиры, на которых объедаются вареной бараньей требухой с тяжелым запахом: ее едят на открытом воздухе — стоят теплые дни. И потом, разве не говорится: «пыль счищают, а масло слизывают»? Появляются фляги с настойкой из фиников и виноградным вином, вымененные или награбленные по соседству. В состоянии радостной эйфории его пьют большими глотками, так как вино согревает сердце. Бывают вечера, когда какой-нибудь вождь рода или безвестный слуга становится бардом у походного костра. Смешивая по настроению наречия и акценты, поэт декламирует отрывок из эпопеи или поет речитативом какую-нибудь неприличную песенку о томных любовницах. Тогда эти маленькие темноволосые коренастые люди замолкают, потому что импровизированный рапсод в лоснящейся от грязи одежде возносит в вечернее небо Трансоксиании волнующую песнь.
Песни хвалебные, эпические, колыбельные, любовные или монотонный речитатив сопровождают монголов в их постоянных переездах; некоторые сохранились до наших дней, в частности, песни, исполняемые горлом или гортанью — когда один певец исполняет два речитатива одновременно, подобно тому, как играющий на волынке извлекает из своего инструмента пронзительную высокую мелодию и в то же время — басовую, более низкую по звучанию. Считается, что эти необыкновенные песни — особенно пришедшие из восточной Монголии и некоторых районов Сибири (Тува) — родились из стремления подражать гулкому шуму водопада, шороху ветра в дюнах или крику таежных птиц.