Глава пятая. ВЕЛИКИЙ КАГАН СЛУШАЕТ ДОНЕСЕНИЕ
Чингиз-хан отличался высоким ростом крепким
телосложением. Имел кошачьи глаза.
(Историк Дхсуз-Зжани, XIII в.)
Три всадника быстро ехали по дорожке между татарскими юртами. Их шерстяные плащи развевались, как крылья дерущихся орлов. Двое часовых скрестили копья, Всадники сошли с коней, сбросив на белый песок запыленные плащи. Один из прибывших, оправляя красный полосатый халат, воскликнул: - Да будет благословенно имя кагана! Донесение особой важности! Из ближайшей юрты уже бежали два нукера в синих шубах с красными нашивками на рукавах. - Мы прибыли из западной страны, куда ездили послами от великого кагана. Скажи о нашем приезде. Я посол Махмуд-Ялвач. В желтом шатре приоткрылась шелковая занавеска, и оттуда прозвучал приказ. Восемь часовых на дорожке к шатру один за другим повторили: - Великий каган приказал: "Пусть идут". Трое прибывших склонились; скрестив руки на грудя, они направились к шатру. Слуга-китаец пропустил их; они вошли внутрь, не поднимая головы, и опустились на ковер. - Говори! - произнес низкий голос. Махмуд-Ялвач поднял глаза. Он увидел строгое темное лицо с жесткой рыжей бородой. Две седые, скрученные в узлы косы падали на широкие плечи. Из-под лакированной черной шапки с огромным изумрудом пристально всматривались зеленовато-желтые глаза. - Шах Хорезма Алла эд-Дин Мухаммед очень доволен твоими подарками и предложением дружбы. Он охотно согласился дать всякие льготы твоим купцам. Но он разгневался... - Что я назвал его сыном? - Ты, великий, как всегда, угадал. Шах пришел в такую ярость, что моя голова уже слабо держалась на плечах. Глаза кагана зажмурились и протянулись узкими щелками. - Ты уже думал, что тебе будет так? - и каган провел толстым пальцем черту по воздуху. Этого жеста боялись все: так Чингиз-хан осуждал на казнь. - Я успокоил гнев шаха Хорезма, и он посылает тебз "салям" и письмо. - Ты успокоил его гнев? Чем? - голос прозвучал недоверчиво. Глаза всматривались, то расширяясь, то сужаясь. Махмуд-Ялвач стал подробно рассказывать о приеме у шаха Мухаммеда и о том, как ночью к нему прибыл великий визирь и вызвал для тайной беседы. Говоря это, он положил на широкую ладонь Чингиз-хана жемчужину, полученную от Хорезм-шаха, и подробно изложил все, о чем говорил с Мухаммедом. Махмуд-Ялвач чувствовал, не подымая глаз, что каган пристально всматривается в него и старается проникнуть с его затаенные помыслы. - Это все, что ты услышал? - Если я что-либо забыл, прости меня, неспособного! Послышалось сипение: каган был доволен. Он ударил тяжелой рукой по плечу Махмуд-Ялвача. - Ты хитрый мусульманин, Махмуд. Ты неплохо сказал, будто мое войско похоже на струйку дыма во мраке черной ночи. Пусть шах так и думает! Вечером приходите все трое ко мне на обед. Послы вышли из шатра. Каган встал, высокий, сутулый, в черной одежде из грубой парусины, перетянутой широким золотым поясом. Тяжело ступая большими косолапыми ступнями в белых замшевых сапогах, он прошел по шатру, приоткрыл занавеску и следил, как три посла в белых тюрбанах и пестрых халатах садились на запыленных конай и медленно отъезжали. - Время "великого приказания" (выступления в поход) приблизилось. Я подожду "счастливой луны".