— Эй, эй! Шельма пучеглазыя! Себе в рыло тычь этой дурой. Чего доброго пальнёт ненароком.
Акакий Акакиевич, натерпевшийся такого страху, больше которого и мочи не было терпеть, соображал теперь быстро и складно. Он бы и сам подивился невесть откуда взявшейся мысленной прыти, да только времени на думы отпущено было столь мало, что рассусоливать долго не приходилось. Шинель, добытая с таким трудом, навсегда уходила от него, покрывая исполинское тело нового хозяина. Пистолет, спрятавшись за пазуху длинного, похожего на высушенного паука, Мыкыту, возвращаться назад тоже не собирался. Какой позор! Бесчестие. Завтра же чиновники покажут на Акакия Акакиевича. Пошутили-де, пора и честь знать. Извольте, сударь, пистолет вернуть. Акакий Акакиевич понимал, что ни в жизнь не расплатится за этот лёшершёз[1].
— «Стало быть, эти лиходеи снесут его на рынок и сдадут за бесценок какому-нибудь Гавриле Пантелеймонычу или Сысою Капитонычу, у которых совести ни на грош. Вырученные же деньги пропьют там же, неподалёку, в шинке», — Акакий Акакиевич выпучил глаза, подивившись содержанием и глубиной своих суждений. Засим жуткая мысль, шмыгнув, словно прусак за воротник, вызвала в нём брезгливую дрожь. Не сдадут. Не сдадут эти душегубы пистолета ни Пантелеймонычу, ни Капитонычу, ни даже Мартемьяну-перекупщику, предлагавшему по дешёвке краденных куниц на воротник. Будут грабить и дальше, тыча пистолетом в лицо, в лоб и во все, что ни на есть места, порядочного дворянства. Тем, же, кто посмеет борониться, чего доброго выпалят промеж глаз или в самый живот забавы ради. Прибегут жандармы, будочник засвистит в свой вечный свисток. Скрутят антихристово племя и бросят в острог. А там уже под плетьми или ещё чем-той похлеще, эти кречеты быстро запоют, где добыли пистолет. И не миновать тогда Акакию Акакиевичу своей ужасной участи. Жандарм, бряцая саблей, возьмёт его под стражу на глазах всего департамента. Будет попрано честное имя, ошельмуют перед народом православным, побреют половину головы, вторая сама поседеет от невзгод и позору. Погонят, аки скота, в зной и стужу за Уральский камень, на самую, что ни на есть, лютую каторгу…
Несчастный Акакий Акакиевич, закрыл лицо руками и начал рыдать вначале тихо, потом с прикашливаниями, а в конце разразился натуральным волчьим завыванием. Невесть почему во рту запахло тухлым яйцом, в глазах пошла такая рябь, что и стоять не было никаких сил. Акакий Акакиевич рухнул лицом в снег. Пропали все звуки мира. Лишь колючий, холодный сугроб таял под его губами. Вскочив на ноги, он трусцой помчался вослед за своими обидчиками. Наш титулярный советник и сам не знал, откуда взялась прыть в ногах. Фрол и Мыкыта плутали по подворотням, озирались по сторонам, быстро минуя освещённые места, бежали вдоль заборов. Акакий Акакиевич был совсем рядом, когда они его, наконец, заприметили.
— Эй, да ты, никак, за своим добром пришёл? Видать, мало мы тебя, убогого, у площади проучили. Не кручинься. Сейчас добавим. У нас этого добра ещё…
Рябь, почти уже прошедшая, снова застила титулярному советнику глаза. Запах яйца стал совсем невыносимым. Акакий Акакиевич сдерживал рот рукой, чтобы не вышло какого конфузу. В голове пискнула такая высокая нота, что казалось, лопнет череп и глаза улетят в Неву. Зажмурившись, не понимая, что делает, он бросился на Мыкыту и крепко вцепился в зипун, за которым прятался покраденный пистолет. Мыкыта, никак не ожидавший беды с этой стороны, повалился на мостовую. Акакий Акакиевич хрипел, кусал Мыкыту за лицо, царапал шею и визжал по-бабьи.
— Ах ты стерва… Да я же тебя… Фрол, ну чего зеньки выпялил? Подсоби малёха.
Растерявшийся могучий Фрол двинулся было, дабы унять дерущихся, но то ли Акакий Акакиевич ненароком задел курок, то ли пистолет сам по себе думал-думал, да и выпалил, только Фрол уж как остановился, так и рухнул на землю словно подточенный вешними водами гнилой столб, не выдержавший вконец тяжести, висевших на нём двухсотпудовых ворот. Мыкыта, выбравшись из-под рябого чиновника, ринулся к товарищу. Причитая, он умолял Фрола подняться. Акакий Акакиевич неслышно подошёл к своему супротивнику. Щека чернобородого была изорвана свинцом нещадно и правый глаз словно провалился куда-то внутрь головы. Левый же, напротив, вылез и таращился, как у испуганной лошади. Фрол раскрывал рот, глотая зимний воздух. С каждым выдохом изо рта выплёскивалась кровь, заливавшая чёрную бороду, снег и грязную мостовую.