— Вы, кажется, опьянели?
— Ничего. По правде сказать, мне немного надо, чтобы развязался язык. И вот я скажу… Знаете, я тоже когда-то был такой же наивный, как и вы. Но жизнь научила меня. Знаете, я очень любил жену, верил ей… А она меня обманула. Когда родился сын, я радовался. А мне однажды сказали: «Напрасно радуешься, Шакир вовсе не твой сын». Да я и сам подозревал одного человека… Долго я не мог прийти в себя. Но жизнь подсказала мне, как быть. И, чтобы отомстить жене, я тоже решил не отказывать себе при случае…
— Что вы хотите этим сказать? — прищурилась Сания.
Мухсинов невинно засмеялся.
— Вы теперь, вероятно, думаете обо мне: «Ну, этот человек досыта насладился жизнью». Нет, мне, пожалуй, и вспомнить-то нечего. Женщины, способные затронуть мою душу, встречаются так редко.
— Бедняга! — насмешливо протянула Сания.
Но Мухсинов зацепился за это слово.
— Вот именно: бедняга.
Мухсинов подвинулся ближе и посмотрел ей в глаза. Однако… лучше бы ему не глядеть: его зеленые глаза с жадно уставленными зрачками вдруг вызвали у Сании страх и отвращение. Она невольно отшатнулась назад, прижалась в угол.
— И все-таки, — сказал Мухсинов, — есть такая женщина, что подарила мне однажды ласковый взгляд.
— Пожалуйста, не смотрите на меня так.
— Слушаюсь. Не буду смотреть. И я никогда не забывал этот ласковый взгляд. Эта женщина жива и сейчас. Но уже не смотрит на меня так, — посмотрела и забыла. А я не могу забыть. Душа осталась раненной. И сейчас вот…
Мухсинов, как бы не заметив, взял со стола бутылку и опять налил стакан.
— Довольно! — Рассердившись, Сания вскочила и принялась убирать со стола.
А Мухсинов откинулся в угол и, к удивлению Сании, вдруг стал скандировать стихи Такташа:
6
И Сания перестала сердиться. В самом деле, этот Мухсинов странный человек! Видать, действительно кто-то ранил ему душу.
— Товарищ Мухсинов, — сказала она помягче, — вы расчувствовались. Стоит ли вспоминать вам эту женщину?
— А вы знаете, кто она?
— Откуда мне знать?
— Нет, вы ее знаете! Эта женщина — вы.
Сания растерялась.
— Прошу вас, не забывайтесь! — сказала она резко.
— Не сердитесь на меня, Сания, но это правда. Верю, вы даже могли ничего об этом не знать. Ничего плохого нет, если я делюсь с вами своими мыслями. Вы будете знать, кто такой Мухсинов, только и всего…
Сания вспомнила слова Гашии: «Ты еще не знаешь Мухсинова!» И тут же у нее перед глазами возникло личико ребенка Каримы, странно похожее на Мухсинова. Может быть, сказать ему? Нет, выйдет глупо, Зачем?..
Неспроста он изливает сегодня перед ней душу. А может быть, он выдумал все это сейчас? Впрочем, были моменты, когда он и раньше пытался намекать о своей любви. «Такой ли он бесхитростный и жалкий, каким хочет представить себя?.. И вправе ли я осуждать его за откровенность?..»
— Если даже и так, — сказала она, отвернувшись, — зачем нужна вам эта исповедь? Вы хорошо делали, что молчали до сих пор.
— Нет, я скажу. Все скажу. Может, вы и поймете… Про вас говорят, что вы хороший, добрый человек, Я надеюсь, что и меня коснется ваша доброта…
Он помолчал немного, словно ожидая, не обронит ли Сания теплое словечко, не задаст ли ему вопрос, Но Сания молчала.
— Я сказал, что давно люблю вас. Подарив мне ласковый взгляд, сами того не ведая, вы заставили полюбить себя. Я всегда благодарил вас в душе. Однако всю жизнь удовлетворяться этим я не мог. Где-то в глубине души теплится надежда. Если бы, думаю, она хоть когда-нибудь, хоть один раз в жизни ответила на мои чувства хоть одной минутой любви… неужели, думаю, это невозможно?..
— Это невозможно, — проговорила Сания.
Мухсинов обвел глазами пустой стол.
— Конечно, я некрасив, я это знаю. Но ведь вы… ну, женщина… Думаю, она тоже, наверно, скучает по мужской ласке… так что ничего странного. Никто же не видит, никто не узнает…
— Довольно! — гневно вскочила Сания. — Я уйду… Я не думала, что вы настолько низкий человек!
— Зачем вы так говорите? Пожалуйста, сядьте, Сания.
— Идиот вы, Мухсинов! — сердито сказала Сания.