— Дом-то ничего, да вот… — Председатель вздохнул и замолчал.
Комиссар изучающим взглядом оглядывал темную и неуютную, как сарай, комнату.
— Нет, — сказал он, — будь я на твоем месте, построил бы дом по-другому.
— Я и сам собирался перестроить его по-культурному, а теперь вот… — снова тяжело вздохнул хозяин.
Анфиса поставила на стол большой чугунный горшок. Запахло теплой гречневой кашей.
— Раздевайтесь, — пригласил Захар Петрович комиссара, — и покушайте как следует. Может, руки надо помыть?
Комиссар вдруг резко поднял голову:
— Скажи по совести, Захар Петрович! Мы с тобой не родня, даже не земляки. В деревню вашу не сегодня-завтра придут немцы, а ты нас так радушно встретил, устроил раненых товарищей. Конечно, мы — с оружием в руках. А если бы не было у нас оружия, ты так нае встретил бы?
— Правду сказать, говоришь?
— Только правду.
— Если бы не было у вас оружия, я встретил бы вас как нищих…
Комиссар испытующе посмотрел на заросшее бородой лицо Захара Петровича.
— Да, — продолжал Захар Петрович, — именно потому, что вижу в ваших руках винтовки, от души приветствую вас как дорогих гостей.
Павленко почувствовал теплоту этих слов председателя.
— Не все так думают, — сказал он. — Иной рассуждает: «Солдаты ожесточены, в руках оружие. Если не потрафишь, бог знает что могут натворить…» Ведь так?
— Может, и так бывает, — согласился Захар Петрович. — Но я вас за то и встречаю как родных, что не бросили оружия. Не только я, весь народ вас приветствует за то, что, оставшись в тылу врага, не забываете, что вы солдаты…
В окно постучали, и Захар Петрович вышел в сени. А комиссар думал о нем. Нет, не из простого добросердечия и не из страха действует так этот колхозный председатель. Он и сам из тех, кто никогда не склонит голову перед врагом. А дом у него в самом деле странной архитектуры…
Захар Петрович вернулся, ведя за собой лейтенанта и Беляева…
9
Захар Петрович Дубцов, как и многие его сверстники, молодость свою провел в бесплодных мечтах о достатке.
И вот, когда наконец избавился от нужды, заимел лошадь и коровенку и уже подумывал о постройке новой избы, времена опять переменились — началась перестройка сельского хозяйства. Захар отнесся к колхозу как к несчастью, неведомо откуда свалившемуся на его бедную голову. Но, узнав, что вступление в колхоз — дело добровольное, успокоился. Пусть-де колхозы пока идут своей дорогой, а я — своей… Посмотрю сначала, что из них получится…
Два года он присматривался, тщательно взвешивал все «за» и «против». И, убеждаясь в силе, неодолимости нового, постепенно становился на его сторону. А вступив в колхоз, горячо принялся за общее дело, будто мстил кому-то за годы собственного мучительного раздвоения, за собственные страдания. Да и у сыновей поднялось настроение — они стали не только колхозниками, но и комсомольцами. Изменила отношение к колхозу и жена. Вся семья пошла в ногу с новым миром.
За эти годы колхозы уже встали на твердую почву, и Захар сразу же почувствовал сладкий вкус плодов коллективного труда — он не знал, куда девать хлеб, полученный на трудодни. А на следующий год он еще выше засучил рукава. И опять результаты превзошли все его ожидания.
И все же червь сомнения еще крепко сидел в мужицком уме Захара — он все еще не верил в постоянство богатства, полученного на колхозной ниве. «Вот ведь, — думал он, — и раньше богачами становились иные бедные крестьяне, а потом их раскулачили… Не угадаешь, как повернется и на этот раз. Поэтому запасы все же про черный день нужны. А когда их и делать, если не сейчас, когда такое богатство на голову само валится…»
И он принялся за постройку просторного и крепкого дома, такого дома, которого должно хватить не только ему и его детям, но и внукам и правнукам. Все было в нем предусмотрено, даже та, соединявшая погреб с подпольем подземная клеть, которая вызвала у Павлика такое изумление. Она была создана Захаром для того, чтобы хранить запасы про черный день.
Позаботился Захар и о необходимых в хозяйстве надворных постройках — обзавелся полными всякой живности хлевами, сараями и выходящим прямо в огород подвалом.
Какое-то время, довольный, он возносил всевышнему молитвы за достигнутое благополучие, но вскоре, под впечатлением услышанного и прочитанного в газетах и книгах, беспокойное его сердце снова заволновалось — накопленное богатство стало ему казаться не даром божьим, а тайным грехом, тревожащим его совесть.
А чтобы читать газеты или книги, ему не нужно было даже ходить в клуб — сыновья дома имели достаточно разной литературы: старший, бригадир, заочно учился на агронома, а младший был секретарем комсомольской организации.