Захар понял: счастье колхозника не в тех запасах, которые он накапливает у себя дома, а в увеличении общественного хозяйства и общественного богатства. И он отвез накопленные им запасы на государственный заготовительный пункт, а сам, подобно человеку, вернувшему свою молодость, всецело отдался колхозным делам — колхоз стал для него родным в полном смысле этого слова.
Вскоре Захара ввели в комиссию по качеству, затем назначили бригадиром и выбрали членом правления колхоза.
Захар стал Захаром Петровичем.
10
Когда Захар Петрович работал бригадиром, им заинтересовался приехавший из районного центра товарищ. И хотя одет он был в зеленую гимнастерку из бостона и синие галифе, а на ногах его поблескивали хромовые сапоги — так тогда обычно одевались районные руководители, — Захар Петрович почему-то принял его за писателя — уж больно тот был душевным, обходительным.
Приезжий долго беседовал с Захаром Петровичем о его работе, о том, что мешает достижению еще больших успехов. Захар Петрович на каждый вопрос отвечал обстоятельно и с удовольствием — беседа с человеком, на лице которого лежала печать ума, образованности, а в глазах светилось большое уважение к людям, доставляла ему огромное наслаждение. Особенно приятным было уважительное обращение на «вы» и бесконечное повторение слова «извините» перед тем, как задать новый, с точки зрения приезжего, несколько щепетильный, вопрос. Это поднимало Захара Петровича в своих собственных глазах, позволяло чувствовать себя человеком нужным и достойным такого обходительного обращения.
Впоследствии, узнав, что беседовавший с ним симпатичный человек — новый секретарь райкома, Захар Петрович удивился и от души пожалел его: «Ах, бедняжка, такой добрый и на такой ответственной работе… Как бы ему шею не сломали…»
Однако на поверку Угланов оказался не таким уж и добреньким, как это представилось Захару Петровичу поначалу. Хорошо познакомившись со многими членами колхоза «Труд» и с их делами, он пригласил на беседу председателя колхоза.
— Хотя ваш колхоз по производственным показателям и не на плохом счету, — прямо сказал он, — но стиль вашей работы с точки зрения сегодняшнего дня безнадежно устарел…
И он развил мысль о том, что стимулом увеличения производительности труда колхозника в наше время должно быть не только увеличение веса колхозного трудодня, но и сознание каждым общегосударственного значения своего труда, что только на этом пути можно добиться дальнейшего подъема колхозного хозяйства.
В конце беседы он попросил помочь людьми и лошадьми находящемуся в тяжелом положении соседнему колхозу.
Председатель колхоза не возразил Угланову, но про себя подумал: «Таких просьб будет еще много, и если все их выполнять, и не заметишь, как твой собственный колхоз станет отсталым». И тут же решил забыть о просьбе Угланова. Но, на его беду, сам Угланов об этом разговоре не забыл. Через некоторое время он снова наведался в колхоз и попросил собрать заседание правления совместно с колхозным активом. Колхозники поддержали просьбу секретаря райкома, председатель правления снова не возразил ни одним словом, но когда дело коснулась претворения в жизнь принятого решения, продолжал гнуть свою линию. «Главная наша задача, — рассуждал он, — выполнение плана по севу и по сбору урожая, а также сдача в установленные сроки хлебопоставок государству. Все остальное не обязательно, добровольно… На этом нас и извините, дорогой товарищ секретарь…»
Но секретарь не хотел извинять и теперь не выпускал из поля своего зрения каждый его шаг и очень скоро убедился, что председатель упрямо стоит на своем. Тогда-то он и предложил заслушать на общем собрании отчет о работе правления.
Вот на этом-то собрании упрямый председатель впервые понял, в чем сила «доброго секретаря» и как велика эта сила. Он был уверен, что секретарь и сегодня не изменит своему характеру, что и сегодня, по обыкновению, с улыбкой поздоровается с ним, расспросит о житье-бытье. Но этого не произошло. Да, Угланов и сегодня каждого расспрашивал о житье-бытье… Но только не Дубцова, как будто председателя вовсе и не было в зале, как будто для Угланова он превратился в невидимку. И это сначала бросило председателя в жар, а затем заставило похолодеть — он догадался, что совершил непоправимую уже теперь ошибку. Ему стало страшно — показалось, что не только Угланов, но и все колхозники перестали замечать его.