— Джон, скажи мне.
Выражение лица Джона изменилось; болезненное раскаяние отразилось на его лице. Он покачал головой, не в силах встретиться со мной взглядом, когда произносил свои извинения.
— Прости меня, малышка.
Паника охватила мою грудь, угрожая захлестнуть с головой. Я яростно сжала руки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. Все же вспыльчивый характер был у меня в крови.
— Мы можем поговорить об этом утром, — снова начал папа, по выражению его лица не было и намека на правду. Его поведение было таким спокойным и убедительным. На мгновение это заставило меня поверить ему. Может быть, в тот момент я хотела ему поверить. Но мой взгляд упал на бутылочку от таблеток, лежащую на столе и белый порошок рядом с моим зеленым утренним коктейлем.
И когда мой отец встал перед столом, словно заслоняя его от моего взгляда своей внушительной фигурой, стало ясно – скрывать правду было слишком поздно.
— Это то, о чем я думаю? — Мне удалось произнести это предложение. Мой голос дрожал, поскольку каждое слово давалось с трудом. Напряжение в комнате нарастало, с каждой секундой усиливая надвигающуюся бурю.
Выражение лица отца дрогнуло, в его глазах промелькнуло опасение, прежде чем он попытался вернуть себе самообладание. Его голос слегка дрогнул, появилась трещина в его тщательно выстроенном фасаде.
— Ты не понимаешь.
— Ты прав. Я не понимаю, — призналась я, качая головой. Мой голос стал холодным и отстранённым. — Объясни мне.
— Ты слишком медленно двигалась. Месяцы без улучшений. Ты была готова сдаться. Не так ли? — Его голос дрожал, в его словах слышался намек на сожаление. Но я научилась не доверять этому. — Я больше не мог смотреть, как ты мучаешься. Ты истязала себя, и я это видел. Так мы и придумали план.
— Ты придумал план, — вмешался Джон, нахмурив брови, прежде чем его внимание переключилось на меня. — Скотти, я узнал об этом сегодня вечером.
Папа проигнорировал замечание Джона и вместо этого сделал шаг ближе, широко раскинув руки, как будто показывая, что он действительно не опасен, что он все еще мой отец.
— Ты думаешь, Дилан Бейли не употребляет допинг? Все употребляют. Избежать этого невозможно.
Мое сердце упало в пропасть, предательство легло на плечи. Чудовищность ситуации угрожала раздавить меня, когда я задала вопрос, на который должна была получить ответ, как бы больно это ни было.
— Ты... — я замолчала, почти не в силах закончить мысль, обдумывая его слова.
Все употребляют.
Я сглотнула, пытаясь собраться с духом, в то время как мир рушился вокруг меня. Портрет человека, который вырастил меня, вложил в мои руки теннисную ракетку и научил всему, что я знала, изменился за считанные минуты.
— Ты подсыпал мне таблетки? — наконец выдавила я.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Правда, теперь обнаженная, ожидала своего вердикта. Эти откровения разрушили образ моего отца, который у меня сложился, оставив меня разбираться с последствиями. Связь между нами, когда-то нерушимая, теперь стояла на краю пропасти, балансируя на краю.
— Да. — Его ответ эхом разнесся по кухне, разрывая нашу связь.
Я не сдвинулась ни на дюйм, когда заговорила снова:
— Ты вообще обо мне подумал?
— Тебе это было нужно, — взмолился он. — Я не мог смотреть, как моя дочь снова проигрывает.
Я покачала головой, отводя от него взгляд. Слезы затуманили взор, когда одно слово эхом отозвалось в моем сознании. Одно прозвище, которым меня назовут, если все узнают. Люди будут шептаться в коридорах и раздевалках, когда я осмелюсь проходить мимо. Меня заклеймят этим словом, даже если я смогу доказать, что не имею к этому никакого отношения. Вот кем я стану.
Обманщица.
— Как долго?
Обманщица.
— Скотти. — Я ненавидела то, как он произносил мое имя. Ненавидела предательство. Ненавидела то, что он думал, что сделал это ради меня, что без допинга я была слабой. Ненавидела то, что он украл у меня.
Обманщица.
— Как долго? — Мой голос дрожал, когда я начала терять контроль, ноги подкашивались.
Наконец он ответил:
— Два месяца.
Я лихорадочно обдумывала тому причину, хотя прекрасно знала ее. Травма колена. Конечно, я отставала от тренировок, восстанавливалась, да, но медленно, слишком медленно, чтобы стать настоящей претенденткой на победу в этом году. Но ведь был следующий год. Или через год. А теперь… я могла лишиться всего.
Страх затопил разум, когда я вспомнила, что недавно федерация запросила по крайней мере два теста на наркотики, и теперь, когда я выиграла, наверняка будет еще один.
— Но я сдавала тесты.
Он покачал головой.
— Они ничего не найдут. Если только не будут искать специально.
Я не уверена, что это хорошая новость, хоть и знала, что мне все сойдет с рук, и я сохраню победу, если оставлю правду при себе. Я посмотрела на Джона, пытаясь прикинуть, донесет ли он на меня. Мы работали вместе много лет. Он был мне как дядя, тренировал меня каждый день, но были ли мы достаточно близки, чтобы просить его об этом? Сохранить все в секрете.
— Я… я обманщица. — Слова показались мне такими чужими, будто их произнес кто-то другой.
— Нет, — сказал папа строгим и решительным голосом. Он сделал еще шаг вперед, но я отпрянула назад. — Ты победительница.
Когда мне наконец удалось взглянуть на него снова, я поклялась, что это в последний раз. В последний раз, когда он будет иметь хоть какой-то контроль над моей жизнью. С этого момента он мне больше не отец.
— У меня были все шансы на победу, но ты украл у меня ее. Ты не верил в меня. — Я выплюнула в него эти слова, мое тело пылало от гнева, от стыда, что я позволила этому случиться. Позволила ему иметь надо мной такую власть, что он с легкостью украл единственное, к чему я шла всю свою жизнь.
Я тренировалась и строила карьеру ради него. Дочь Маттео Росси — вот как меня называли. Инструмент для дальнейшего его успеха. Вот к чему свелась моя жизнь.
Ну и к черту ее.
Я хотела сжечь все дотла. Высвободиться из его хватки. И если это означало разрушить мою карьеру, то пусть будет так.
Я вышла из комнаты, не сказав больше ни слова, и побежала в домик у бассейна, чтобы захватить только самое необходимое: паспорт, зарядку для телефона, даже сменную одежду не взяла, прежде чем исчезнуть в ночи, поклявшись никогда не возвращаться.