Ленгтон взглянул на часы — время просто летело. Теперь он обратился к Грейс, она работала с отделом по защите детей. Ему нужно было знать, начали ли дети рассказывать о том, где они были. Грейс ответила лишь, что звонила много раз, но получала один и тот же ответ: пока ни одного, ни другого расспрашивать нельзя, они все еще в состоянии сильнейшего шока.
— Кончай названивать, Грейс, и езжай туда сама. Если сумеешь, разговори их. В шоке не в шоке — пусть хоть что-то говорят. Сколько недель пропадали!
Грейс совсем не хотелось допрашивать двух малышей. Мальчика насиловали, девочку — нет. В приюте их хорошо кормили, и, хотя у обоих в волосах еще были вши, дети уверенно шли на поправку. Правда, испуг пока не прошел.
— Иногда приходится делать то, что неприятно, — заметил Ленгтон, уловив выражение ее лица. — Надо узнать хоть что-нибудь о том, где их держали, — может быть, у Каморры. Так что вперед, действуй.
— Хорошо, сэр. А как его называть, Клинтон Каморра или как называет доктор Салам — Эммерик?
— Можешь и так и так. Если у него столько имен, бог его знает, какое из них настоящее. Сориентируешься по реакции детей. — Ленгтон снова вздохнул. — Ну вот и все, пожалуй. Выдвигаемся через час. Фрэнк, поднажми на экспертизу, может, там узнали еще что-то о «рейндж-ровере». Пока что работаем почти вхолостую, может, после обеда хоть немного продвинемся.
Колонна патрульных полицейских машин без опознавательных знаков выехала из участка, и уже около трех они были в больнице. Современное здание, обнесенное высоким забором с металлическими воротами, стояло в отдалении от дороги. Инфекционных отделений было целых четыре, под разными буквами алфавита, им нужно было в отделение «Д». Там содержались пациенты с самыми опасными инфекциями, поэтому располагалось оно в отдельном здании. У входа стояли двое вооруженных охранников.
Рядом припарковались тюремный фургон и машина с офицерами полиции, одетыми в форму, они привезли из Уэйкфилда Идриса Красиника. Из местного аэропорта приехала и полицейская медицинская машина с Эймоном Красиником, его на вертолете переправили из Паркхерста.
Неподалеку стояла патрульная машина без опознавательных знаков — в ней прибыли доктор Салам и его жена Эзме. Все это время супруги жили в безопасном месте и собирались оставаться там, покуда доктор не сочтет, что можно возвращаться к своей обычной практике. От бесконечных расходов Ленгтон просто за голову хватался, но пара стояла на своем и отказывалась работать с Эймоном Красиником, пока Ленгтон не согласится на их условия.
Ленгтона, Льюиса и Анну повели по лабиринту белых коридоров. Не было ни табличек, ни указателей. Наконец они оказались у входной двери из толстого стекла. Их встретил врач, который сказал, что проведет их в первую приемную, где уже ожидают супруги Салам. Сам он привез больного из тюрьмы Паркхерст. Они пошли дальше по таким же белым коридорам, только по углам краснели огнетушители, а сверху свисали видеокамеры и громкоговорители.
В палате со стеклянными стенами стояли кислородные баллоны, кардиостимуляторы, аппараты искусственного дыхания. В середине расположилась каталка, покрытая белой простыней. Окно кабинета для консультаций, примыкающего к палате, прикрывала зеленая штора.
Доктор Салам стоял у стального стола. Он уже открыл свой чемоданчик с рядами пузырьков и аккуратными пакетиками трав. Жена была рядом и тщательно проверяла, все ли на месте, на обоих были белые медицинские халаты. Когда Ленгтон вместе с остальными появился в палате, муж и жена обернулись. Повисла напряженная тишина.
Салам не стал терять времени. Он заговорил, но так тихо, что местами расслышать его было почти невозможно.
— Врачи, которые привезли сюда Красиника, серьезно обеспокоены. Давление у него очень низкое, а от недоедания он совсем ослаб.