– Вы видели ее? – удивилась я.
– Видел, взгляд ее видел. Мы еще с тобой много таких взглядов увидим. И что дальше делать, вообще непонятно. Да?
Я кивнула, чтобы не спорить, хотя не очень понимала, о чем он говорит. Мне ясно, что делать. Мне нужно хорошо сдать экзамены, потом попытаться с этими оценками попасть в педагогическое училище, но как это сделать, я не понимаю, ведь общежитие нам дают только в нашем городе, всегда, одинаково, всем. А училище – в другом городе. Я вот о чем думаю, а не о том, как на меня будут смотреть. Да, мне не хочется, чтобы обо мне плохо думали… Мне это важно. Но самое главное – не пропа́сть. То, что ждет меня впереди, очень пугает, гораздо больше того, что обо мне скажут. Виктору Сергеевичу этого не понять. У него есть хорошая работа, квартира, даже машина – это большое удобство, особенно когда живешь в сельской местности, как мы; у него есть возможность выбирать между девушками – себя я не причисляю к ним. А я хочу вырваться из того, куда меня забросила жизнь. Для этого мне нужно очень много сил.
Задумавшись, я не услышала, что спросил Виктор Сергеевич:
– Нет?
– Простите, я не слышала, что вы спросили.
– Как тебе это удается? – покачал он головой.
– Что?
– Как тебе удается сохранять… как бы это лучше сказать… неприкосновенность? Тебе так лучше, да?
Я не была уверена, что правильно его поняла, поэтому сказала лишь:
– У меня сильное чувство самосохранения. И я не хочу пропасть в жизни. Если вы об этом спрашивали.
– Я спрашивал немного о другом… Хотя спасибо, что ты это сказала. Я спрашивал – ты мне совсем не веришь?
Я пожала плечами:
– Не знаю. У вас много женщин, и, наверно, они все вам верили когда-то, иначе бы не были с вами.
– Руся, никогда не говори за других, мой тебе совет. Про этих, как ты выражаешься, женщин ты ничего не знаешь…
Виктор Сергеевич некоторое время шел молча, поглядывал на меня, крутил головой, говорил: «Да…» Я тоже молчала и с удовольствием вдыхала прохладный чистый воздух, здесь и правда был совсем другой воздух, чем у нас, хотя мы живем практически в лесу. Здесь пахло озером, елями – их было достаточно много по дороге – и еще чем-то, что трудно определить словами. Чем-то совершенно чистым и прозрачным. Не знаю, может быть, я все это и придумала.
– Брусникина, ты уж прости, но я тебя покормлю, – весело сказал Виктор Сергеевич, когда мы поехали обратно, той же красивой дорогой по полям.
– К вам идти? – с сомнением спросила я, сразу представив себе Серафиму с собакой.
– Нет, – улыбнулся Виктор Сергеевич. – Наверно, сегодня воздержимся… А то слишком большую воспитательную работу нужно будет мне с собой проводить… гм…
– У меня вообще-то булка осталась. Я никак ее не доем, – сказала я и достала свою булку. Она уже подсохла по краям, но какая разница – хлеб есть хлеб.
– И часто ты так питаешься? – спросил Виктор Сергеевич.
– Нет, обычно я ем в столовой. Но иногда, когда на обед не езжу перед танцами, ем хлеб в столовой. Это самое лучшее, потом не тяжело танцевать. Лучше черный, с солью, от белого вздувается живот, если сразу много съесть.
– Я понял, – покачал головой Виктор Сергеевич. Он набрал номер: – Мамуль, привет! Я обещал к тебе заехать, везу как раз гостинцы из монастыря. Да… Нормально все. Мам, только я приеду не один, с товарищем. Нет, у меня появился подопечный в детском доме. Да, ребенок. Мам… вот как раз и узнаешь. Через… полтора часа, где-то так.
Я с опаской взглянула на Виктора Сергеевича. Почему он говорил в мужском роде? Подопечный – это я?
– Познакомишься с моей мамой, вот она нас и накормит, – весело сказал Виктор Сергеевич. – Мама – образованный человек, в отличие от меня, она тебе точно понравится.
Я немного подумала и потом твердо сказала:
– Я не поеду.
– Почему? – удивился Виктор Сергеевич. – Не выдумывай ничего. Мама – очень хороший человек, любит меня, и вообще любит людей, детей… Нет, даже не спорь.
– Я не поеду, – тихо повторила я. И отвернулась к окну.
Виктор Сергеевич попытался взглянуть мне в лицо.
– Брусникина, да что за черт? Прости… – Он остановил машину у обочины, обнял меня за плечи, развернул к себе. – Что такое? Ты плачешь? А я-то думал, ты плакать не умеешь.
Я ненавижу себя, когда плачу, тем более если это кто-то видит. Я насухо вытерла слезы. И попыталась улыбнуться.
– Нет, я не плачу.
– Ну что, что, скажи мне? Почему?
– Потому что… – Я взглянула ему в лицо, которое было сейчас слишком близко, мне это мешало говорить, я чуть отодвинулась.