Я постаралась сказать главное и уложилась ровно в две минуты четыре секунды.
– Школу скоро заканчиваешь? – спросил прокурор.
– Девятый класс в этом году, – стараясь ничему не удивляться, ответила я. И так уже было понятно, что прокурор человек необычный.
– В юристы иди. В адвокаты. Или лучше в прокуроры. Напор у тебя такой… И мыслишь связно. Ясно. Детский дом. Сирота. Хороший учитель. Плохая ревнивая женщина. А теперь сядь.
Я действительно встала, когда говорила, мне так было проще.
– Сядь вот сюда, чтобы мне хорошо тебя было видно. И слушай. Заявление есть. Я с ним ничего поделать не могу. Если все так, как ты говоришь – а говорить ты можешь и от большой любви к учителю, но если все так, все равно, пока есть такой сигнал, такое заявление, мы должны на него реагировать. Тебе ясно?
– Да.
– Имеется большая любовь к учителю? Ты извини, что я без обиняков, но у меня такая работа.
– Нет.
Я ответила совершенно честно. Я не знаю, что такое большая любовь. Но почему-то думаю, что прокурор имел в виду что-то другое, а не ту теплую греющую точку у меня в душе, которая появляется, когда я думаю о Викторе Сергеевиче, или когда он смотрит на меня и улыбается одними глазами.
– Допустим. Далее. Интимные отношения есть?
Я постаралась выдержать взгляд прокурора и ответила:
– Нет.
Он долго-долго смотрел на меня большими, темными глазами, похожими на маслины на пустой баночке, в которую дядя Гриша бросает окурки и плюет сверху, чтобы они не дымились.
– Допустим. И все равно это все плохо, понимаешь? Как звать?
– Его? – не поняла сразу я.
– Тебя – как звать?
– Руся.
– Все это не нужно, Руся, ни тебе, ни ему, ни школе, ни району. Дамочка эта приходила сюда ко мне, я ее помню. Очень истерическая, неуравновешенная особа. Но она не просто пришла. Она оставила заявление. И я вынужден разбираться. Подключать полицию. Приходил к тебе уполномоченный по делам несовершеннолетних?
– Нет. Я в больнице была.
– На предмет…? – поднял брови прокурор.
– С крыши упала, – кратко ответила я.
– А! – засмеялся прокурор. – Точно упала? Не бросилась?
– Нет. Паша хотел броситься, это мой друг. А я полезла его снять.
– Все как-то наоборот, да? – спросил прокурор.
– Ну да, – согласилась я.
– Так, ну хорошо, гражданка Руся… как твоя фамилия?
– Брусникина.
– Вот, гражданка Брусникина Руся. Очень бы хотелось тебе верить. Но у меня другая профессия. Постарайтесь сделать так, чтобы та дама заявление забрала. Тогда поговорят-поговорят и забудут. А иначе – придется долго и нудно разбираться. Время сейчас такое. Детей обижать не позволяется.
– Меня никто не обижал, – как можно тверже сказала я.
– Все, иди! В следующий раз паспорт не забудь.
Я не стала объяснять, что паспорт мне все равно не дадут в детском доме. Какой смысл объяснять это прокурору? Даже если он поймет. Он же не изменит существующего порядка.
Я вышла на улицу и почувствовала, как подморозило. Когда я бежала в прокуратуру, холода не ощущала совсем.
Я услышала сзади сигнал машины и звук тормозов.
– Ты откуда? Ну-ка, садись в машину…
Я не успела даже ничего сообразить, как Виктор Сергеевич открыл мне дверь, перегнувшись через сиденье.
– Давай, давай, быстро, ты же вся дрожишь. Руся, что случилось?
– У вас же занятия, – чувствуя, что я правда трясусь от холода, проговорила я.
– Да у мамы… с сердцем… – Виктор Сергеевич включил посильнее печку. – Что-то мои девочки решили все разом заболеть, да, малыш?
Никогда он так меня не называл. Я беспомощно взглянула на своего тренера. Кажется, так не нужно со мной разговаривать, потому что я теряю свою обычную уверенность и защиту. Мне нужна защита, моя собственная, – броня, маска – на каждый день. Иначе я не выживу, я это давно поняла. Иначе Лерка будет приходить и вытряхивать мою сумку, искать в ней деньги. Иначе Веселухин будет, не спрашивая моего разрешения, запираться со мной в подсобке, не заботясь, хочу я это или нет, а я буду бояться его. Иначе меня уничтожит Песцов – своим ядовитым пренебрежением. Иначе меня уничтожит любой. Не знаю, нужно ли быть в броне и маске домашним детям, но нам – нужно. Мне – нужно.