Куда я бежала, я точно не знала, но что говорить Виктору Сергеевичу, который два часа назад на моих глазах обнимал взбесившуюся от любви и одиночества Вульфу, я тоже не знала. Поэтому на всякий случай решила уйти. Школьные брюки я даже еще не сняла, так что через минуту уже была на улице, благополучно не столкнувшись с тетей Дилярой, выходившей с капельницей из чьей-то палаты.
Я, кажется, поняла, куда меня несли ноги. Ну куда еще! К отцу Андрею, конечно. Удастся поговорить – хорошо. Нет – так просто постою в церкви, может, что-то услышу. Может, как-то прояснится в голове и душе, где сейчас полная сумятица.
Время шло уже к семи, вечерняя служба, если она и была сегодня, кончилась. Подожду его во дворике. Вдруг пройдет мимо.
Я пришла в церковь в самый нужный момент. И сразу поняла, что правильно сделала, что пришла. Иначе бы не увидела отца Андрея, спускавшегося с лестницы своего дома прямо на меня. Спускавшегося задумчиво, неторопливо, никуда на вид не спеша.
– Здравствуй, Руся, думал о тебе, – спокойно сказал он, как будто даже не удивившись, увидев меня. – Ко мне пришла? Говори.
Я стояла молча. Мне было холодно, но не это было главное. Как сказать отцу Андрею обо всем? О Викторе Сергеевиче, о моих сомнениях, о Вульфе, вообще обо всем? О том, что мучает мою душу.
Он тоже молчал, внимательно на меня глядя. Потом вздохнул.
– Ясно, – сказал он. – Значит, это о тебе говорят. – Увидев мой удивленный взгляд, он пояснил: – Деревня наша маленькая, не Москва. Все обо всех знают. Ты и учитель – ведь так?
Я кивнула.
– Знаешь, в дом не пойдем, у меня младшая корью болеет. Ты болела?
– Я не знаю… Не помню.
– Пойдем в церковь. Для исповеди ты не готова ведь, нет?
Я помотала головой.
– А как готовиться, знаешь?
– Нет.
– Хорошо, я дам тебе инструкцию, есть порядок. Но сейчас расскажи просто так.
Я решила, что не надо придумывать, как и что сказать, раз слухи до него уже дошли. Я просто спросила то, что меня мучило:
– Это плохо, да, отец Андрей?
– Плохо, – просто ответил он.
– Почему? Ведь у нас ничего…
Он остро взглянул на меня.
– Любишь его?
– Не знаю.
– Значит, нет. Иначе бы не так говорила. А он тебя?
– Не знаю. Может быть. Но…
Отец Андрей молчал. А я не знала, что говорить дальше. Мне было не по себе в темной церкви. В глубине горели свечи, было несколько человек, стоявших поодиночке у икон. Какая-то женщина убирала сгоревшие свечи. Но мы стояли в углу, сбоку, здесь горела всего одна свечка у большой иконы, даже не было понятно, кто изображен на ней. Лицо священника в полумраке показалось мне зловещим и недобрым. Мне стало страшно, очень страшно. Отец Андрей тоже против меня. Все против меня, весь мир.
Я развернулась и хотела уйти.
– Постой, – сказал негромко отец Андрей. – Постой. Тебе же некуда идти. И тяжело на душе. Ведь так?
Я остановилась, не оборачиваясь к нему.
– Так.
– Пойми… – Он не подошел ко мне, начал говорить, не повышая голос, с того места, где стоял, и мне пришлось повернуться к нему и сделать шаг навстречу. – Пойми. Есть законы. Даже не божьи. Человеческие. Нельзя их нарушать.
– В чем я нарушаю законы? – искренне недоумевая, спросила я. – У Виктора Сергеевича прадеда женили в одиннадцать лет.
Я увидела, как усмехнулся священник.
– Не понимаешь очевидного, Руся. У каждого времени свои законы. Мораль одна, а планки немного разные. Как тебе объяснить… Нельзя идти против всех. И против Бога. Иначе получается так, как у тебя сейчас. Понимаешь?
– Нет, – честно ответила я. – Я не делаю ничего плохого. И что такого, что я общаюсь со своим тренером… Причем тут Бог?
– Бог нам дал законы нравственности, Руся. И не нам с тобой их переписывать.
– А если я… не всегда верю в Бога? – спросила я, хотя, стоя в церкви, мне было это страшновато спрашивать.
– Законы божьи от этого никак не меняются, оттого что ты не веришь, – усмехнулся священник. – Но в любом случае люди веками эти законы для себя находили. Ты не можешь начинать писать историю с себя, Руся. Не может каждый жить, как хочет, без оглядки на людские законы.