Я проснулась оттого, что тетя Диляра с громким звуком поставила металлическую мисочку, в которой она обычно приносит таблетки. Утро. Жаль, это был лишь сон. Но какой хороший.
– Проснулась? – улыбнулась она, но как-то не очень весело. – Ох, а у меня ночью баба Маня-то умерла. И ведь надо, чтобы опять в мою смену. Как кто помирать решает, так обязательно в мою смену. Надеюсь, что не звала меня. Буду теперь думать. Пришла с утра, а она уж холодная…
Я вся сжалась. Наверно, это как раз та старушка, которая шла ночью по коридору.
– Ну, что ты? Жизнь, девочка, жизнь. Я тут уж привыкла, а иногда хочется сбежать в поликлинику. Чтобы не видеть этого. Как ты?
– Хорошо.
– Не болит голова?
– Чуть-чуть. Но все хорошо.
– Ладно. – Тетя Диляра потрепала меня по плечу. – Принесу сейчас тебе сырничек теплый, мне Сашок мой принес, на работу бежал, о мамке подумал. Я ему говорю – невесту тебе сыскала, девчонка хоть куда, умненькая, красивая. Вот подлечим ее, и вообще будет молодцом, да?
– Спасибо, – сказала я.
Это тоже ответ Бога? Вот такая тетя Диляра, которая заботится обо мне просто так. Главное, чтобы с ней ничего не случилось, как со всеми, кто обо мне заботится. И с Виктором Сергеевичем тоже. Хотя с ним, получается, уже случилось. Значит, если он со мной расстанется, у него будет все хорошо.
Мысли потекли в таком направлении, что мое хорошее настроение, с которым я проснулась, ушло окончательно. Нет, наверно, это неправильно. Так думать не нужно.
Я из вежливости съела теплый сырник, есть мне совсем не хотелось. Мне хотелось побегать по холодной, подмерзшей земле, подышать, потом принять душ и пойти в школу. И там отвлечься, не думать о болезнях, о законах жизни – человеческих, божьих, природных. Просто порешать какую-то задачу, не рассуждая, хороший ответ будет или плохой. Математический. В математике не бывает хорошо или плохо. В математике сходится или не сходится. А в жизни иногда все сходится, да не так. Вот со стороны – чем мне плох Веселухин? Или почему разошлись Виктор Сергеевич и Вульфа, вроде вполне подходят друг другу. Или что жалеть о бабушке, которая прожила и так очень долго.
Я вышла из палаты и села на свой обычный подоконник. Глаза той бабушки не давали мне покоя. Ее взгляд, как будто она мне передавала эстафету: «Вот, все, я нажилась, теперь ты живи. Я больше не могу, устала». Она ушла, я осталась. И она мне передала эту свою боль. Я ее совсем не знала. И как будто ночью услышала ее слова, хотя она ничего вслух не говорила.
– Что ты? Что случилось? – теплая рука тети Диляры обняла меня и повернула к себе. – Да что такое с моей девочкой?
Я не стала к ней прислоняться. Я почему-то знала, что это ненадолго – тетя Диляра и ее забота. А если ненадолго, я даже и привыкать к этому не буду. Вот я привыкла к Виктору Сергеевичу, теперь я о нем думаю, скучаю, жду звонка. А он звонил-звонил вчера и перестал. Понял, наверное, что не стоит. Не ждут его больше здесь.
Тетя Диляра вытерла мне слезы. Я сильно потерла виски и щеки, укусила даже себя за руку – чтобы перестать плакать. Слезы текли сами собой.
– Ну, что ты? Не скажешь мне?
Я помотала головой.
– Ну, смотри… Бывает, выговоришься, и легче становится. Тебя выписывают, кстати. Наталья сидит, пишет выписной лист тебе. Зайдешь потом ко мне?
Я взглянула на нее.
– Зачем?
– Что – «зачем»? – удивилась тетя Диляра. – Просто так. Покормлю тебя. Поговорим. Да что же ты, как звереныш, вся сжалась, а, девчонка моя?
Почему она так ко мне относится? Надежда Сергеевна хотя бы была директором. После предательства Анны Михайловны мне не хотелось верить, что человек просто так, безо всякого повода будет обо мне заботиться. Шеф вернулась ко мне, подумала и вернулась, но я уже ей никогда больше не поверю.
Я освободилась от рук тети Диляры, аккуратно, но решительно.
– Нет, спасибо. Я сама буду.
– Ну смотри…
Мне показалось, что она немного обиделась.
– Одевайся, брюки же у тебя остались, зайдешь ко мне за листом и за курткой.