Паша, мигом забыв, что я только что сказала, что никогда его не полюблю, ухватился даже не за слова, а за мой лживый и ласковый тон.
– Давай! – сказал он и обнял меня, сжав так, что у меня скрипнули кости.
– Охреневшие вконец! Вы что-о-о-о!!! – заорала, надувшись, Серафима. – У меня полугодовая контрольная! Ты-то, Веселухин, черт с тобой! Но ее оставь в покое!
– Паша, правда, – так же дружелюбно сказала я. – Сядь пока назад, к себе. Или вот рядом, через проход садись, Аркашу попросим пересесть.
Песцов хотел было что-то сказать, открыл рот, но Пашу перекосило так, что Аркашу ветром сдуло.
– Да ну вас на фиг, психов… – сказал Аркаша. Остальное он добубнил уже с другого места.
Я обернулась к Маше:
– Садись обратно. Хорошо, – я продолжила шепотом, – что мама твоя не может в онлайн-режиме смотреть, что у нас происходит. В Москве есть уже такие школы.
– У нас не Москва! – заорала Серафима, обладающая невероятным слухом. – У нас – деревня Дебилкино! И мой класс – главный в этой деревне! Брусникина, решай, умоляю тебя! Ну хоть четыре-пять человек из класса чтобы решили контрольную! Да что же вы такие свиньи, а!..
Серафима тяжело села на свое место. Бакенбарды ее торчали в разные стороны, и она была похожа на растерянного взъерошенного хомячка.
Да, вот я и сбежала из больницы от своих тяжелых раздумий. От себя не сбежишь. Теперь я понимаю, что это такое.
Контрольную я решила, все задания, еще и помогла Маше, у которой был другой вариант. Дала списать Веселухину, пусть получит хотя бы тройку, ведь, правда, ему надо закончить девятый класс.
После уроков я подошла к Серафиме и напрямик спросила:
– Можно я спрячусь от Паши в вашей лабораторной?
Серафима нахмурилась.
– В смысле?
– Я хочу остаться на танцы. Я буду ходить на танцы.
– А… – начала Серафима.
– А то, о чем вы подумали, – этого не будет.
– То есть спать ты с ним не будешь? – скривилась Серафима. Почему она мне показалась сегодня похожей на хомячка? Сейчас она была похожа на злую, вредную, старую собаку, беспородную, лохматую, которую побрили, чтобы она была похожа на очень породистую.
– Нет, – ответила я, хотя мне совершенно не хотелось в таком ключе говорить о своей жизни. В таком хамском и пренебрежительном ключе.
– Тебе было бы проще с ним не общаться, уверяю тебя, – сказала Серафима.
– Еще проще мне было бы вообще не жить, – ответила я, даже удивляясь своим собственным словам.
Серафима открыла рот, чтобы мне парировать, но не придумала ничего лучше, чем просто выругаться.
– Но смотри, Брусникина, ко мне потом не бегай, денег на аборт не дам.
Я подняла на нее глаза. Сказать ей, чтобы она не смела? Раз и навсегда сказать, чтобы она никогда больше не смела меня унижать, ни в классе, ни наедине?
Я долго молча смотрела на ее неровную блестящую кожу, на высветленные бакенбарды, которые она успела пригладить после нашего урока. Сейчас от нее пахло чем-то сладким и сигаретами. Не знала, что Серафима курит. Я не стала ничего говорить, вообще ничего. Взяла свою сумку и ушла.
Паша подскочил ко мне тут же.
– Пошли домой? – спросил он.
– Нет, я пойду к Маше, – ответила я, надеясь, что Маша еще не ушла.
– Я провожу, – засуетился Паша.
– Нет, Паша, у нас женские секреты, – глупым голосом, как настоящая тэпэшка, сказала я.
Паша подозрительно на меня посмотрел. Я ведь никогда так не разговариваю. Но… поверил!
– Хорошо! – заухмылялся он. – Потом я тебя с автобуса встречу, ага?
– Ага, – улыбнулась я.
Я удостоверилась, что он уехал, и пошла на танцы, по дороге попросив хлеба в столовой. Повариха, никогда особенно меня не отличавшая, неожиданно предложила мне тарелку супа и яблоко. Я с благодарностью все съела.
Виктор Сергеевич, увидев меня, улыбнулся одними глазами. Как я давно не видела этой улыбки! Когда мы разговариваем при всех, но молча.
– Вставай, Брусникина, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь после больницы?
– Взрослым человеком, – ответила я негромко, не надеясь, что он услышит.
– Три года и сто девятнадцать дней, – чуть отвернувшись, как будто ни о чем, проговорил Виктор Сергеевич.
– В смысле? – удивилась я, завязывая джазовки.
– В смысле осталось тебе еще до взрослости, – объяснил очень спокойно мой тренер, улыбаясь одними глазами.
И… и мне стало тепло, хорошо, спокойно. Я не знаю, как далеко я сейчас была от той границы, за которой кончается человеческий и божий закон, и начинается темное, страшное, нечеловеческое. Может быть, совсем рядом. А может быть, и нет. Кто может точно мне это сказать?