В дверь в этот момент вошла высокая и очень милая женщина. Чем-то похожая на маму. Мне, если честно, все приятные женщины сначала кажутся похожими на маму. Потом я уже вижу – нет, совершенно не похожа.
Она вопросительно взглянула на отца Андрея, а я сказала ему (я же забыла это сделать вовремя!): «Спасибо!», и запоздало поздоровалась с его женой, которую он непривычно называл «матушка».
– Здравствуй! – ответила мне «матушка», мельком, но внимательно взглянув на меня.
– Танюша, постели, пожалуйста, Русе. Такая вот гостья у нас сегодня, видишь.
– Я из детского дома, я не бродяжничаю, – на всякий случай сказала я жене священника, пока она не успела рассмотреть меня как следует и испугаться моих грязных брюк, обветренных рук и серых носков, безобразно закрашенных подмокшими ботинками. – Я просто в Москву ездила и не успела до темноты вернуться.
– Хорошо, – кивнула она с той же легкой улыбкой.
А вот это – маска? Или она правда такая приятная, милая, совершенно не боится грязной чужой девочки, у которой могут быть вши (я знаю, что у меня нет вшей и не было даже тогда, когда пол детского дома из-за этого постригли), которая может взять и украсть что-то ценное? Ведь все, почти все сегодня чурались меня в транспорте, врач в больнице сначала думал, что я шалава, которая пришла вечером к дежурному врачу договориться потихоньку сделать аборт, – я же поняла все его намеки…
Я подумала, что лучше мне уехать. Вот будет эта Татьяна лежать и бояться – не пошла ли я по дому воровать. А как мне доказать, что я не ворую? Ведь человек или может своровать, или нет. Я – нет. Не знаю, что бы я сказала, если бы три дня подряд не ела и еще со мной, скажем, была бы Люба. Может быть, я бы хлеб и украла.
У нас есть девочка Лариса, вполне нормальная, которая попала в детский дом после того, как бродяжничала, – у нее страшно пили родители – мать и отчим, и она убежала, жила где придется, месяца три. Так она рассказывала, что научилась есть в магазине. Придет, поест хлеба, иногда даже удавалось съесть колбасы или сыру – она просила нарезать ей сто граммов. Пока она совсем не обносилась и от нее не стало страшно пахнуть – она спала в подвале жилого дома, у батареи, там жила еще семья дворника-таджика, они ее не гнали. А потом как-то раз Ларису в магазине поймали, когда она взяла булочку и ела ее у прилавка, как будто выбирая еще какие-то продукты. Но полицейские Ларису в суд и в колонию не отправили, хотя директор магазина очень сердился и настаивал, чтобы маленькую воровку «посадили» за эту несчастную булку, а ее пожалели и привезли к нам.
Так вот я для этой Татьяны – что-то вроде нашей Ларисы. Я понимала – надо уйти, но просто падала с ног от усталости, совершенно неожиданно. Я даже не знала, что так устала.
– Хотите, заприте меня, я по ночам в туалет не бегаю, – сказала я. – А утром откроете.
– Да зачем? – удивилась Татьяна.
Отец Андрей подошел ко мне, обнял и заглянул в глаза.
– Что-то ты часто об этом говоришь, дочь моя. Было такое, что ли? Брала чужое и жалеешь теперь об этом?
– Нет! – Мне стало очень неприятно. Я совсем не для того сказала, чтобы они теперь точно подумали, что я воровка. – Нет, просто… Нет. Я пойду, спасибо, – я быстро прошла в большую прихожую и сняла с вешалки свою куртку.
Я видела, как настороженно Татьяна взглянула на отца Андрея, который вышел за мной.
– Да нет уж… – он покачал головой и взял у меня из рук куртку. – Если тебе так почему-то спокойнее, могу тебя запереть. Но тебя никто не тронет, и ты, я верю, ничего не возьмешь. К тому же ничего из того, чем я дорожу, ты точно взять не можешь. Хорошая тема, – подмигнул он Татьяне. – А ты говоришь… Мне бы в голову не пришло такое…
Я совсем не понимала, о чем он говорит. Поняла позже, когда в детском доме стала читать его книгу – рассказы о совсем разных людях. Которые верили еще меньше, чем я, совсем не верили или, наоборот, верили и делали ужасные вещи из-за этой своей веры… Но это уже было гораздо позже. А тогда я просто упала на кровать, с трудом стянув с себя закрашенные носки и брюки, заснула и крепко проспала до утра.
– Брусникина, сюда подойди! – Серафима говорила резко, но как-то непривычно. В ее тоне была настоящая злость. И она не кричала. Серафима любит крикнуть, потом открыть окно, подышать и вести дальше урок. У нее даже настроение улучшается часто после того, как она наорет на кого-то. А тут она сказала негромко и очень плохим тоном.