– Ну, слушай, ладно… Нормальный мужик? Чем занимается? В школе у вас не работает?
– Повар в ресторане.
– Русский?
– Да.
– А, хорошо, – успокоилась директриса. – Ну, как, нормальный он? Ты понимаешь, что я имею в виду, без всяких там отклонений? Ничего такого не просил… Необычного…
– Все нормально было, – сказала я, чувствуя себя не очень приятно. Но ведь поверила же! В правду – не верила, а в то, что я встречаюсь со взрослым мужчиной, поверила сразу.
– Смотри, Брусникина, если что – приходи, расскажи мне, девчонки тебе толком ничего не посоветуют, не слушай даже, хрени всякой расскажут. Как предохраняться, знаешь?
Я кивнула.
– Молодец. И мойся потом как следует. Бабы еще есть у него?
На мое счастье, в кабинет заглянула воспитатель, за ней стояли двое зареванных мальчиков семи или восьми лет, из семейного корпуса, близнецы, разные на лицо, но сейчас очень неожиданно похожие.
– Вероника Даниловна! Вы посмотрите на наших мальчиков! И пусть они вам расскажут, что делали за домом!
– Заходите, пусть расскажут! – не очень довольная, что ее прервали на самом интересном месте, директриса подмигнула мне: – Зайди потом, я тебе скажу кой-чего! Иди, про пальто ты все поняла? Это дело надо решить. Не тяни, пофорсила, давай обратно неси.
Я опять кивнула. Какой смысл спорить? Все равно не верят.
Я вышла из кабинета директрисы и сразу пошла на улицу, пока меня не затормозил еще кто-то. Ситуация, конечно, идиотская… У меня болела рука, фельдшер в школе сильно мне ее стянула, я могла ее сама заново перевязать, но идти обратно в комнату мне не хотелось – я видела, что туда пошла Лерка, она привяжется с расспросами – не отвяжешься.
На улице меня догнала Алёхина.
– Ты куда? – спросила она меня, как будто я всегда ей говорю, куда иду.
Я промолчала.
– Русь, ты не знаешь, что с Пашкой? Зашла к нему в комнату, его нет. Он заболел? Я его весь день сегодня не видела.
Я пожала плечами.
– Руська, а пальто ты взяла, да? – зашептала Алёхина.
Какая же она все-таки противная! Что в ней только Веселухин нашел? Если нашел, конечно.
– Ты спала с Веселухиным? – спросила я без предисловий. Лучше спросить, чем думать. У него спрашивать бесполезно. Для мальчиков это другое. Они же гордятся, если с кем-то переспят. Нарочно соврет, чтобы похвастаться. Даже малявки любят о себе рассказывать то, о чем лишь понаслышке знают.
– В смысле?.. – захихикала Алёхина, и у меня закралось подозрение. Уж больно глупо она захихикала. Девочки, которые уже запирались с кем-то в подсобке или уходили летом в лес с определенной целью, отвечают не так. И смотрят не так. Они знают что-то. Не всегда хорошее или приятное. И даже чаще знают что-то не то, что обычно думают те, у которых еще ничего не было. Я не спутаю тех и других. Я знаю, как изменилась Вера, когда у нее появился мужчина. У нее стал другой взгляд. Та Вера и не та – не по отношению ко мне, вообще.
А Дашка сейчас семенила рядом со мной и глупо смеялась, вся красная, и повторяла:
– В смысле, ну в смысле?
– Ладно, отвянь! – сказала я. – Не видела я Веселухина.
– А пальто ты взяла? Ты? – не унималась Алёхина.
Я все поняла – по тому, как она быстро поменяла тему, и как ей было интересней услышать про горячую сплетню – про это злосчастное пальто, а не загадочно и с превосходством поговорить со мной о своей интимной жизни или не поговорить – просто посмотреть по-другому, как смотрят те, у кого было.
– Русь, а ты куда идешь?
– Поганок надо набрать, – ответила я.
– Зачем? – удивилась Алёхина, очень глупая, верящая в слово.
Слово – ничего не значит. Сказать можно все что угодно. Слово – вообще страшная вещь. Словом можно все разрушить. Словом можно вернуть человека, можно, я точно знаю. Но не того, кто умер, к сожалению. Только настоящим, истинным словом – сказать правду человеку, который эту правду в состоянии услышать. Но люди часто врут. Мир – это удивительная паутина вранья. А без вранья, получается, невозможно. Весь мир построен на условностях и вранье.
Никто не уважает нашего участкового, потому что он жалкий и берет у всех деньги. Но он берет деньги, потому что у него двое детей и жена ждет третьего, а у него крошечная зарплата. Когда он приезжает к нашей директрисе – не знаю зачем, по каким-то делам, накоротке, или когда с нашими что-то в городе случается, она с ним вежливо разговаривает, а потом плюется и матерится: «Что за полиция? Это разве полиция? Мент и мент! Тухлый, как его протухшие штаны! Вот в Германии – полиция!» Можно ей сказать, что не надо кивать на немцев вообще, никогда, для нас, с нашей историей это очень стыдно – в чем-то равняться на немцев, которые – неважно, что семьдесят лет назад, это не такой уж и срок – хотели нас уничтожить или превратить в рабов. Но никто не говорит, я – тем более, я конфликты начинать никогда не буду.