– На кладбище? – Веселухин забежал вперед и постарался заглянуть мне в глаза. – Точно? Зачем?
– Когда поймешь, зачем ездят на кладбище к родителям, приходи, я тебя еще раз поцелую, а до этого не лезь, – сказала я. У Паши родители живы, но алкоголики, поэтому отношение у него к этому другое.
– Хорошо, я понял, – смирно ответил Паша, помолчал, подумал и снова завелся: – А где же ты тогда ночевала?
– Ты ревнивый дурак. Неприятно, когда не верят и придумывают всякую хрень. Я ночевала в доме у… – почему-то я запнулась. – Не знаю, стоит ли говорить тебе, у кого.
– Стоит! – бодро выкрикнул Веселухин.
– Нет, – покачала я головой. – Не стоит. Ты слишком неспокоен сейчас.
– Значит, это мужчина, взрослый, – горько сказал Паша. – Я так и знал. А я для тебя – никто. И у меня ничего нет. Но все будет! Вот увидишь!
Я решила больше ничего не говорить. Бесполезно. Убеждать Пашу, говорить, что мне нравится его лицо, особенно теперь, когда на нем почти не осталось прыщей, или то, как он улыбается, и немного неровно стоящий зуб чуть наезжает на нижнюю губу? Или нравится его фигура? Никогда я этого не скажу. К тому же мне, оказывается, очень неприятно, когда меня ревнуют, тем более безо всякой причины. Это очень похоже на то, как меня подозревают в воровстве. Почти одно и то же. Девчонки все обычно радуются, если мальчики их ревнуют, а мне неприятно. Значит, я не такая, как они. Может, сказать Веселухину, чтобы зря время не тратил? Я подумала и не стала. Замолчал, идет рядом, сопит, и ладно. А то еще опять разгорится, будет кидать куртку или снова полезет целоваться.
– Ты зубы чистил сегодня? – спросила я его.
– Я? – удивился Веселухин. – Да. Или нет. Я не помню. А что?
Поскольку я молчала, он сам через некоторое время осторожно спросил:
– А что, воняет?
– Не так чтобы воняет, но… У меня нюх обостренный. Ты ел котлеты у тети Тани? Рыбные?
– Ел, – с некоторым сомнением проговорил Паша и гордо добавил: – Я еще курил!
– Понятно. Чтобы получить весь комплекс удовольствий, да?
– Чё? – спросил Паша.
И мне, как обычно, стало грустно, когда где-то близко-близко подходит мысль – я ее не пускаю, а она просится и просится – из подсознания в то место в голове, про которое мы говорим: «Я знаю». Вот не «чувствую», а «знаю», мысль, что Паша – не мой человек. Что я буду потом с ним делать, когда нацелуюсь? Чёкать и ржать над комиксами из Интернета, где один рисованный человечек бьет другого своим огромным половым органом, который нарисовал какой-то замученный прыщами домашний мальчик и выставил в Интернет, у наших просто таких возможностей нет. А домашние рисуют всякие мерзости, снимают на телефон, как они это рисовали, и выкладывают. Потом другие такие же смотрят, ржут, ставят лайки, подписывают всякие мерзости…
– Ты же не куришь, – напомнила я Веселухину. – Не стошнило?
– Не. Я привыкаю потихоньку.
– Молодец! – кивнула я.
Наверно, у меня судьба такая – быть одной. Вот мог бы быть Веселухин другом. Нет. Не будет. Идиот. Имбецил. Одноклеточный.
– Я сначала, когда пробовал, меня тошнило… – начал Паша, но я его прервала:
– Паш, я ненавижу запах табака. Это раз. Если собираешься целоваться после обеда или ужина – почисть зубы в следующий раз, это два.
– С тобой? – радостно спросил Паша.
Я даже не стала никак реагировать на это, продолжила мысль:
– И три: где ты будешь брать деньги на сигареты? Ты же знаешь, какая проблема у всех наших, кто курит. Денег нет, а курить хочется.
– Траву куплю в городе, – сказал Паша.
Даже жаль, что такая милая мордашка и хорошая, подтянутая фигура даны такому имбецилу.
– Купи, и ко мне больше не подходи, – сказала я.
– Руся, я тебя люблю, – неожиданно сказал Паша и попытался взять меня за шею.
От его прикосновения мне стало горячо. Не то чтобы хорошо или плохо. Горячо. Я остановилась.
Нет, так не может быть, нельзя целый час целоваться с человеком, от которого пахнет рыбными котлетами, у которого в голове вообще ничего нет, одни неприличные комиксы, с дураком, из-за которого меня теперь считают воровкой, с имбецилом, который изо всех сил пытается курить, хотя его тошнит от сигарет.
– Ты меня любишь, – задыхаясь, сказал Веселухин, когда я с большим трудом оттащила его от себя спустя… какое-то время, не знаю, какое. Длительное.
Я пожала плечами:
– Не знаю.
– Не знаешь? – заорал Веселухин смешным, ломающимся голосом, и это получилось как начало какой-то арии из оперы.