Веселухин не нашелся что сказать. Шел, грустный, рядом, и только очень серьезно взглядывал на меня время от времени. Как же он мне нравится, когда молчит. Но ведь так нельзя? Нельзя же только любоваться мальчиком и целоваться с ним все свободное время?
В школу идти было практически бесполезно – шестой час, вряд ли Серафима сидит в школе так поздно. Она обещала меня прикрыть, почему-то я поверила ей. Я хотела, чтобы она уже сегодня узнала, что все нормально, куртка нашлась. У меня было ощущение, что Машина мама не станет звонить Серафиме, не такой она человек. Ну что, завтра собирать в школе линейку (наш директор любит такие линейки, на которых вручают грамоты и обычно говорят о чем-то хорошем), заставлять Пашу выйти вперед и перед всеми сказать, что украл он, по глупости, а вовсе не я?
Я подумала, не посоветоваться ли мне со священником, как поступить в такой странной и сложной ситуации… Но представляю, что бы подумал отец Андрей, услышав эту странную и путаную историю, особенно после того, как я почему-то очень боялась, чтобы они не решили, что я могу у них что-то взять. Сама не знаю, откуда у меня тогда появилась эта навязчивая мысль. Ведь я еще не знала, что произошло. А Паша к тому времени уже украл пальто. И я как-то почувствовала это – ведь люди-то другие уже думали, что я – воровка.
– Паш, как мне теперь в школе быть, не подскажешь? – спросила я своего кавалера, который ненароком опять взял меня за руку.
Паша только отмахнулся и выматерился. А мне сразу его рука показалась липкой и холодной. И даже не из-за мата. Я освободила руку.
– Да пожалуйста, пожалуйста! – стал горячиться Веселухин. – Я завтра всем скажу, директору скажу, Серафиме…
– Еще Песцову скажи лично, – подсказала я. – А то ему очень беспокойно рядом со мной на английском сидеть. Вдруг украду у него что-нибудь. Новые штаны. Или линейку с калькулятором. Нет, лучше все-таки айфон. У меня же нет теперь телефона.
– А че это ты с ним рядом? – тут же вскинулся Паша.
– Нас посадили вместе как самых сильных учеников.
– Не Машку?
– Нет. Она английский не любит. Я тоже не люблю, но у меня получается хорошо.
– Я понял… – протянул Паша, глядя на меня и явно думая о чем-то другом.
И мне тут же стало горячо и неловко. Я снова высвободила руку. Кажется, что-то есть, что сильнее меня, – но это же внутри меня самой? А что тогда – «я»? Ведь то, что сильнее меня, мне не очень нравится. Значит, я не нравлюсь самой себе? Как интересно бывает. Получается, внутри меня как будто два человека – одному нравится Веселухин, а другому от этого грустно, потому что он понимает, что Паша – не мой человек.
Мы подошли к школе. Серафимино окно было темное. Но зато у лестницы стоял Виктор Сергеевич, наш тренер по танцам. Он сам себя называет тренером, потому что раньше работал с бальниками, которые выступают на соревнованиях, как спортсмены.
– Руся! – крикнул он. – Ну-ка иди сюда, на занятиях почему не была сегодня? Какие-то слухи по школе…
– Виктор Сергеевич… – я подошла к тренеру поближе, чтобы не перекрикиваться на весь двор. – У меня обстоятельства. А слухи… Не верьте им, пожалуйста. Вот Паша знает, что я тут ни при чем. Это была просто глупая шутка. Случайность. Ошибка.
Вообще-то это три разные вещи, но Виктор Сергеевич спокойно кивнул:
– Да я так и знал! Ни секунды не поверил.
– Это я взял куртку, – неожиданно сказал Веселухин. – Чтобы…
Я дернула его за руку.
– Он думал, что это моя куртка, нам кучу разных вещей привезли. Он не знал… Хотел просто похулиганить, мстил мне, у нас с ним сложные отношения. Да, Паш?
Виктор Сергеевич покачал головой:
– Вот почему – как девчонка хорошая, так у нее парень идиот. Потом, Брусникина, а с каких пор Веселухин – твой парень?
Я посмотрела на Пашу. Что-то мне не очень понравилось выражение его лица, когда Виктор Сергеевич это спрашивал.
– Веселухин – не мой парень, Виктор Сергеевич. Если надо повторить танец, я могу сейчас.
– А пойдем, Брусникина! Еще никто не ушел. И автобуса вашего я еще не вижу. Обещали маленьких сегодня на автобусе отвезти обратно, я всех задержал. Как раз пройдем пару раз с тобой танец.
На Веселухина было жалко смотреть. Все-таки у мальчиков какое-то обостренное самолюбие и чувство собственника. Если бы он так самоуверенно не ухмыльнулся на слова Виктора Сергеевича, я бы ничего и не сказала. А так – сам виноват. Теперь пусть стоит и думает. Я обернулась на него:
– Я в школу пошла, на занятия. Ты где будешь автобуса ждать?