авались и распадались империи, переделывался мир, мы снимались с насиженных мест и селились там, где наша деятельность оказывалась важнее всего. Я не знаю, когда это началось и не представляю, чем закончиться, единственное, что я могу - делать свою работу, и делать ее хорошо. Вот уже вторую неделю меня одолевало неприятное чувство надвигающейся угрозы. Я не представлял чем это вызвано. Пробовал заглядывать в астрал, но ничего интересного там не находя, возвращался назад. Может у меня просто депрессия? Что ж, вполне возможно, учитывая то, чем я занимаюсь. А может это интуиция, которой я привык всегда доверять? Я шел по центральной площади города. Ярко светило солнце. Хотя днем я обычно не работаю, но иногда нужно проверять обстановку и в это время суток. Над городом витала свежая золотистая аура предпраздничного настроения. Сегодня двадцатое декабря и скоро намечалось празднование нового года. В сочельник мне особенно хорошо, ведь это самый любимый праздник всей страны. На площади рядом со статуей вождя усопшей империи воздвигли огромную елку, и теперь рабочие на подъемниках, наряжали ее. Я остановился, пару минут полюбовавшись приятным действием, потом зашагал дальше. На подходе к самому большому кинотеатру города, заметил, как над ним возвышается фиолетовый смог. Это плохой знак, жалость, смешенная с ожиданием чего-то плохого. Сначала я подумал про акцию одной из оппозиционных политических партий, но подойдя к кинотеатру, понял, в чем дело. Неподалеку от входа стоял мужчина средних лет, облаченный в черную рясу. Он нараспев орал про грядущий конец света и календарь индейцев майя. Представитель одной новоиспеченной секты старался, как мог. В астрале он выглядел как дымовая шашка. Источал фиолетовый смог, который подхватывал народ, и, усиливая ответной эмоциональной реакцией, гнал в пространство. Такие люди - самые опасные. Ведь идея о какой-то беде остается просто идеей, пока она не начинает завладевать умами простых людей. Сектанты выступали агентами хаоса, сами того не ведая - сеяли панику, а она усиленная в головах людей и привлекала из пространства реальные беды. Так произошло с эпидемией чумы в Европе средневековья, и со всеми крупными войнами, включая две последних мировых. Воздействовать на сектанта я не стал. Ему и так хорошенько промыли мозги. Вместо этого я подошел к и так недобро поглядывавшим на него охранникам кинотеатра. - Извините, но я жду своих друзей, мы хотим посмотреть кино, - начал я. - Они сами из другого города приехали, их может шокировать такой субъект. А ведь это лучший наш кинотеатр. Охрана отреагировала правильно. Вежливо пообещав мне решить вопрос, они направились к смутьяну. Культурно договориться с ним не получилось, но пара крепких затрещин, возымели действие. Через мгновение все успокоилось. Поблагодарив охрану, я пошел дальше. А ведь это далеко не первый случай таких пророчеств в нашем городе. Тут я вспомнил, что за неделю до этого последователи секты «Дети судного дня» устраивали целую акцию у стен городской администрации. К счастью там мое вмешательство не потребовалось, все решил отряд омоновцев. Тут я вновь поежился. Что-то здесь не чисто. 3 Двадцать пятое декабря. Скоро новый год. Люди активно закупают подарки для своих родных и близких. Мне приятен общий настрой, но интуиция по прежнему твердила мне о грядущей надвигающейся опасности. За прошедшие пять дней я сумел разыскать главный штаб «Детей судного дня». Он находился в заброшенном, полуразрушенном двухэтажном доме на окраине города, который готовили к сносу. Я стоял в десяти метрах от входа - висевшей на честном слове двери покосившегося подъезда. Дом источал черный смрад безысходности. Конечно, большинство из сектантов были счастливы, но это внушенное им счастье столь смехотворно, что их подсознание все прекрасно понимало, но сделать ничего не могло. Сознание несчастных полностью контролировалось лидерами зомбированных. Содрогаясь от отвращения, я открыл дверь и вошел внутрь. Загаженный подъезд ничем меня не удивил, я начал восхождение по облупившейся бетонной лестнице. Со второго этажа слышалось монотонное гудение десятков мужских и женских голосов. Видимо читали мантры или еще что-то в этом роде. Я поднялся по ступенькам и вышел на лестничную клетку. Здесь располагались всего четыре квартиры. Закрыта только самая дальняя дверь, откуда и доносились голоса, остальные были приоткрыты. Я заглянул в первую попавшуюся квартиру. Древняя двушка. Там царила разруха, мусор на полу, битые стекла. В коридоре обнаружил склад каких-то тюков. Не став выяснять, что в них, вышел из квартиры, направился в соседнюю. Здесь оказалось гораздо чище. На полу даже лежали старые, полинявшие ковры, на которых, свернувшись в позе эмбриона, расположились четыре человека. Трое мужчин и одна женщина, все закутанные в черные балахоны. Они были в бессознательном состоянии. Воздействовать на них не имело никакого смысла, я направился дальше. В третьей квартире находился всего один человек. Молодая девчонка лет семнадцати стояла и смотрела в окно. Одетая все в тот же черный наряд, только капюшон спущен и ее хрупкие плечи тоненькими струями обтекали золотистые волосы. На улице медленно шел снег, оконные стекла покрыты узором. Я заглянул в астрал. Девушка зомбирована, это я видел очень четко, но было в ней и что-то еще. Я пока не разобрал, что именно. Услышав мои шаги, она обернулась. Тут я понял, в чем дело, и от этого мне стало не по себе. Это она... * * * Грохнуло. Где-то рядом взорвалась пороховая бомба. С потолка посыпалась штукатурка. За окном кричали на французском языке. Русская речь исчезла с улиц Смоленска еще 18 августа 1812 года, когда генерал Багратион оставил город великой армии Наполеона. Сейчас двадцать пятое число, город наполовину выгорел, но отдельные очаги сопротивления еще оставались на улицах. Я сам являлся одним из таких очагов, пока шальная пуля не задела мою жену. Она умерла у меня на руках час назад. Я сидел перед ее телом не в силах что-либо больше сделать. - И почему ты не ушла из города вместе с остальными? - сказал я Лизоньке. Казалось, что она спит. Светлые волосы спадали на подушку, глаза закрыты. Если бы не большое красное пятно на платье, можно действительно подумать, что она видит сладкий сон и не хочет просыпаться. На лестнице раздался грохот тяжелых сапог. Вслед за этим дверь в мой дом, заколоченную крест-накрест досками, сотряс мощный удар. Я облегченно выдохнул. Видимо отряд моих крепостных, державших оборону на первом этаже все-таки пал. А ведь хорошо они держались, даже пушка имелась, так славно била картечью, не один десяток французов в капусту порубила. Жалко моих, но я оказался даже рад такому развитию событий. - Лиза я иду к тебе, - сказал я, погладив жену по голове. Поднявшись на ноги, я повернулся лицом к входной двери. Вытащив из ножен свою старую фамильную саблю, с которой мой дед еще на Осман-пашу ходил, я стал ждать. Дверь сотряс еще один мощный улар, очевидно, били тараном. Потом еще, от которого доски жалобно заскрипели. И наконец, грохнуло, и дверь с грохотом свалилась на пол. С диким криком в комнату влетели солдаты в расписных сине-белых мундирах. Одного я с размаху полоснул по животу, он с диким криком повалился на пол. Второй видимо считал себя неплохим фехтовальщиком. Увернувшись от парочки напористых выпадов и отбив совсем уж наглый рубящий в голову, полоснул его от плеча до бедра. Он повалился на пол. В комнату вбежали еще солдаты, но я был готов рвать их зубами, только не подпустить к телу жены. Сразив еще одного, я допустил ошибку, сабля застряла в груди молодого француза. Мгновение, пока я вытаскивал ее, оказалось достаточно, чтобы меня сбили с ног, обезоружили и занесли над моей грудью длинный кинжал. Я уже приготовился уйти в мир иной, как вдруг все перед глазами одновременно и померкло и взорвалось мириадами ярких красок. Хотевшие меня убить французы оказались ярко красными, от них шел неприятный запах и сильный жар. Одновременно с этим дневной свет померк, превратившись в светло серый сумрак. Затем произошло нечто и вовсе странное. Занесший для удара кинжал француз изменился сначала в цвете - потеряв яркость и посерев, затем в лице - стал безмятежно спокоен. Еще через мгновение та же метаморфоза произошла и с остальными солдатами, желавшими отомстить за убитых мною товарищей. Еще через мгновение они покинули комнату, все кроме одного. В дверном проеме застыл пожилой высокий офицер в форме с золотыми эполетами. Он как-то странно смотрел на меня, после чего перевел взгляд на мою жену, затем тяжело вздохнул и также вышел вон. Это единственный француз, не имевший цвета. Он походил на дневной свет, такой же серый и сумрачный. Когда воцарилась тишина, я ошалело вскочил на ноги и посмотрел на свою жену. То, что я увидел, заставило меня вскричать, не от испуга, нет, скорее от удивления. Лизонька сидела на кровати, наполовину погруженная в свое же тело. Она смотрела на меня и улыбалась. Ее взгляд выражал всю печаль нашего мира, но она улыбалась мне. Я протянул к ней свою руку, она протянула в ответ. В тот момент, когда наши пальцы соприкоснулись, видение исчезло. Мир снова встал на свои места. Предо мной лежало бездыханное тело моей супруги,