— Мы почти семья, — произнёс он тихо, будто самому себе. — В лаборатории, я имею в виду.
— Семья — это слишком смело, — улыбнулась София. — Но, может быть… команда. Очень хорошая команда.
Рафаэлле бросил короткий взгляд через плечо и кивнул — чуть запоздало, чуть неуверенно.
— Конечно... команда...
После этих слов наступила глухая тишина, будто само помещение ожидало продолжения. В образовавшемся перерыве София решила разгрузить жесткий диск с накопившимся генетическим мусором. В одном из архивов с WGS данными она нашла странные файлы. Они были переименованы и защищены паролем.
— Раф, а что это за архив?
Парень поднял брови, подошёл ближе и почесал переносицу, взъерошив кудри. На мгновение задумался, потом тихо ответил:
— Это… мои данные. Результаты полного секвенирования моего генома. Хранил их отдельно, потому что там есть и кое-что очень личное.
Он бросил на Софию быстрый взгляд, и его глаза на секунду потемнели.
— А здесь — отрывки генома Розы. Моей сестры. Мы пытаемся понять, что именно вызывает у неё болезнь, но пока это всё остаётся загадкой.
— Это ведь достаточно просто понять, сравнив геном с референсным. Мы ведь делали такой анализ фрагментов,— сказала девушка, указывая на экран монитора.
— В этом нет необходимости. Это гемофилия.
Рафаэлле произнёс это спокойно, почти буднично — так, будто говорил о чем-то совершенно обыденном. Но голос его дрогнул на последнем слове.
София нахмурилась.
— Гемофилия? Но она же передаётся по X-хромосоме. Значит, твоя сестра… у неё редчайшая форма?
Рафаэлле кивнул и отступил на шаг, опершись о край стола.
— Да. У Розы мутация в гене F8. У женщин такие случаи единичны, и протекание гораздо тяжелее. Мы до сих пор не понимаем, почему её организм так быстро истощается. Даже при заместительной терапии состояние нестабильное. Её практически нельзя задеть — любое повреждение может закончиться внутренним кровотечением.
Он замолчал. В лаборатории вновь воцарилась тишина, на этот раз — гнетущая, как неразгаданный диагноз. София замерла от неожиданности, но её глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь понять, чем она может помочь, но она никогда не занималась ни настоящей генетикой, ни редактированием генома.
— Тогда, в свой первый день, ты спросила, зачем мне всё это, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Почему я выбрал генетику. Почему ночами не могу уснуть, пока не перепроверю очередной выравнивающий скрипт... Почему я, кажется, живу здесь, в этих белых стенах, среди пробирок, графиков и формул.
Он медленно выдохнул и сел рядом, положив руки на колени.
— Потому что если я не найду ответ... её не станет. Всё просто. Никто другой этим не займётся — потому что для других это просто одна из мутаций. А для меня — это моя сестра. Единственный человек, которого не смогла затронуть моя семья... и не может защитить до сих пор.
София почувствовала, как в горле встаёт ком. Она не знала, что сказать, и потому просто накрыла его руку своей — тихо, аккуратно, словно боялась спугнуть то хрупкое доверие, которое только что проявилось в его словах.
Рафаэлле взглянул на неё и еле заметно улыбнулся. — Прости. Я не хотел грузить тебя.
София кусала губу, пытаясь понять, что можно сделать. Тишина, которая из раза в раз воцарялась в небольшом пространстве угнетала ещё больше. Она никогда не была мастером слова или поддержки, потому что всегда переживала всё в себе, не жаловалась и ничего не просила — просила только несколько минут, чтобы прийти в себя.
Рафаэлле сидел напротив, словно ставший вдруг меньше, тише, уязвимее. Его плечи опустились, взгляд был рассеянным. София смотрела на него — на знакомые черты, на эти вечно растрёпанные кудри, на руки, вечно исписанные маркером или испачканные реактивами — и ощущала, как сжимается сердце. Он стал для неё кем-то большим, чем просто наставник или коллега.
Он много лет не видел свою семью: ни маму, ни отца, ни брата, ни, тем более, Розу — ту самую девочку, ради которой он, по сути, выбрал свой путь. Он не забывал о них ни на день, но выбирал расстояние — потому что так было легче не сойти с ума. Потому что смотреть на боль, которую не можешь облегчить, — значит сгорать каждый раз заново.
София чувствовала это, хотя он не произнёс ни слова. Она вдруг поняла: он не просто борется за грант, за гипотезы, за идею — он борется за свою семью. И сейчас, здесь, среди пробирок и графиков, поддержать его могла только она. Больше — некому.
Девушка села ближе и, не говоря ни слова, обняла его за плечи. Не крепко — мягко, почти невесомо, но уверенно.
— Ты не один, — прошептала она. — Я рядом.