С трупом было намного проще справиться, чем с живой пленницей, которая легко могла испортить всё дело. Джадис сжёг рыжие волосы, выдавил глаза. Родинка, которая могла вызвать подозрения, сгорела вместе с кожей, когда он палил волосы. Тело Первый оттащил туда, куда обычно вывозили из светлицы трупы выжатых, такие же изуродованные пытками и издевательствами Пяти.
Отряхнув руки, Первый отправился домой, как будто с прогулки. Произошедшее было настолько обыденным и нисколько не страшным, что даже успокоило его. В покоях он привычно долго втирал в новое чёрное пятно каплю сияющей выжимки. Пятно исчезло, будто его и не было.
Глава 19. Мглистые Топи. Мутунга
Немногим дано пройти Мглистые Топи. Легко войти в их зыбкие и опасные земли, но даже на четверть пройти смогут не все. Особенно страшно это место для запятнанных – вот кому точно не выйти ни за что. Но ещё опасны Топи носящим внутри себя скорбь, ещё свежую, не начавшую заживать. Печаль, тоска, как туман заволакивают огонь человека, и так близок становится он к сырости Топей, что, сам того не заметив, смешивается с их испарениями. Сколько вас, о путники, потерявшие себя навек, растворившиеся в печали?..
Но именно этот туман клубился своей сырой массой возле яркого огня Сирши. Вот уже несколько часов шагали они с Симусом по топкой почве, опасливо озираясь на каждую тень или звук, коими Мглистые Топи полнились, как стоячий пруд – водой. Дневного света не хватало, не хватало ни мерцания сон-грибов, ни свечения гнилушек. Всё пропиталось запахом смерти и разложения.
Но даже страх не мог вытеснить давящее чувство утраты. Симус что-то без умолку трещал, стараясь отвлечь сестру. Но та отвечала невпопад, и он оставил бесполезные попытки.
Вокруг переплетались между собой поваленные деревья, оголённые временем и прихотями погоды до такой степени, что ветви, очищенные от коры, белели в сумраке как кости великанов. Неумолчно слышался надрывный плач и вой, неожиданно перекрываемый жутким смехом.
– Сирша, что это? – не выдержал Симус и прильнул к сестре.
Та, пошатываясь, словно была во сне, отвечала. Голос её звучал глухо и опустошённо, словно она была не рядом, а где-то глубоко под землёй:
— Это вдовьи птицы. Гнёзда тут у них. Поэтому и наёмники не пошли за нами. И…
— Сирша! Сирша! – мальчик тянул за руку словно окаменевшую сестру. Та стояла, побледнев до серости кожи, нет, не просто серости – от неё отливало голубовато-зелёным, будто та была мертва. Глаза её помутнели и обесцветились.
Мальчик испуганно звал её, не в силах привести в чувство. Вокруг всё усиливался хохот вдовьих птиц, предвкушающих необычайное лакомство: ещё бы, очернённых сердец едали они вдоволь, но сколь редки истинно чистые, приправленные лишь горечью отчаянной скорби и печали!
Симус сжимал сестру в объятиях, стараясь перекричать ужасающий хохот, несущийся отовсюду:
– Сирша! Прими случившееся и отпусти её! Я только обрёл сестру, я не хочу тебя потерять!..
Он уже плакал, по-детски всхлипывая, но продолжал говорить.
«…Что… что же я натворила? Я вновь убежала, предала, оставила её там одну, мою Мару, на гибель!.. Нет мне прощения… Она шла со мной рядом всю жизнь… всё из-за моей слабости… меня… моей трусости… беспомощности…»
– Сирша!..
«…Кричит кто-то… а зачем? Я труслива и слаба… Может, мне тоже закричать?.. Эй! Помогите!.. нет, никто не поможет вернуть её… И вина моя не меньше… Ах, кричат, как кричат!..»
– …прошу, очнись, вернись ко мне… — стонал мальчик, уже потеряв надежду.
«… Кто кричит?.. Брат… Симус… или мне снится? Да, сон… Я так устала... нужно скорее уснуть, чтобы быстрее проснуться от этого кошмара. И моя Мара будет сопеть рядом. И будем с Ладой пить чай…»
– …Сирша, не оставляй меня!.. – отчаянно завопил Симус уже осипшим голосом.
«…Нужно проснуться. Брат… Брат кричит. Ему нужна помощь!»
Она вздрогнула, опустилась на колени, сжатая кольцом худых ручонок брата.
– С… Симус?..
– Сирша, ты очнулась?.. – тот с вновь загоревшейся надеждой заглядывал ей в лицо, не видя глаз девушки из-за её рук, которыми она закрылась.
– Я… да, наверное… — она отняла руки от лица. Бледность ещё не сошла с её лица, но белёсую дымку словно сдёрнули, и глаза блестели сиреневыми лучами, омытые слезами.
– Я так испугался… думал, что ты уже не вернёшься…
– Прости меня, Симус! – с чувством воскликнула девушка так, что окружившие их было вдовьи птицы с удивлением отлетели на ближние буреломы, понимая, что угощение отменяется. – Я эгоистична… позволила себе погрузиться в свои чувства до беспамятства, забыв о тебе. Ты прав: Мара отдала свою жизнь, — ей было трудно говорить, но она продолжала: — отдала её, чтобы жили мы. И это уже не исправить, не изменить. Но я должна помнить о том, что у меня есть ты, живой брат. Мару я не забуду, но тебе я нужнее, чем умершей – моя скорбь, — она выдохнула и крепко сжала в своих объятиях Симуса. – Спасибо тебе, что дозвался.