Новенький, чувствуя превосходство, отпустил глотку соперника, тот отшатнулся и с позором ушёл к мониторам локатора. Он просто кипел ненавистью, усиленной ещё и бессилием против старших номеров.
– Пока нет Первого – старший номер здесь я, — заключил Второй, с усилием отведя уважительный взгляд от новичка, — Пятый пусть мониторит сигналы. Третий, ты следишь за вытяжками – это последняя партия, нужно искать новые источники. Я и Четвёртый вернёмся в Тиву за теми огнями, которые Первый пропустил. Всем ясны задачи? – он обвёл торжествующим взглядом притихшую светлицу.
Молчание было общим согласием. Второй и Четвёртый, захватив пустой цилиндр с «жалом», отправились в Тиву. Второй догадывался, что они найдут там ещё немало огней, и лишь пытался понять, почему Первый не собрал их в последнем походе. А заодно он собирался узнать поближе новичка, который, возможно как-то связан с Джадисом. Никого больше не волновал ни один посторонний вопрос, ни один из них не подумал узнать, что случилось с Первым и взводом Рыжего.
* * *
Волкогрызы, как и их предшественники, несли заново сформированный взвод со скоростью ветра. Они легко шли по следам, не раздумывая ни секунды.
Им открылось место бойни, где уже разлагающиеся и подъедаемые падальщиками трупы лежали в заколдованном кровавом кругу.
– Они догнали источник сигнала, окружили, но их разбила какая-то сила, — пояснил Джадис скорее себе, чем новому 361-му, ехавшему с ним вровень. Тот лишь качнул головой, соглашаясь.
— Значит, они ушли в Топи. Нам туда нет хода. Разделиться на две группы, идём в обход. Чем быстрее мы обойдём это место, тем больше вероятность выполнить приказ короля. Сами знаете, чем обернётся обратное.
Одну группу вёл сам Первый, вторую – триста шестьдесят первый. Скорость движения упала: из леса то и дело на них нападали вдовьи птицы, чувствовавшие обильную добычу. От них отстреливались парализующими дротиками, потому что убить птицу смерти считалось среди рассыльных дурным знаком. Поэтому птицы понемногу, по одному, выдирали чёрные сердца то в одной, то в другой группе, сея среди них хаос.
Первому пока везло. Он даже не оглядывался на подчинённых, не видел чёрных теней, появление которых значило исчезновение рассыльных. Но он не видел ничего, кроме трясущегося загривка волкогрыза и несущихся справа деревянных скелетов Топей. Не слышал он и вскриков умирающих, мешками падающих с волкогрызов и сбивающих тех с ног. В его голове стучало лишь одно: успеть, успеть, успеть! «Неважно, от чего сдохнешь, -пронеслось в его голове, — такая смерть не страшнее казни».
И он подгонял волкогрыза, который уже вовсю раскидывая ядовитую пену.
* * *
Сирша и Симус бежали. До захода солнца оставалось около часа, и оно жгучим глазом таращилось им в спины.
— Немного, наверное, ещё! Скорее! – еле просипел выдыхающийся Симус.
– Не знаю, но нужно как можно дальше пройти, нас тут легко схватить, — но на этих словах Сирша вдруг остановилась, заворожённо глядя куда-то в сторону.
– Эй, чего ты? – дёрнул её за руку резко затормозивший рядом Симус. – Не пугай меня!
– Симус… Мы дошли… Вот оно – Око…
И действительно: в кровавых закатных лучах сияло нечто, напоминающее линзу из жидкости, взирающую на всё жёлто-оранжевым глазом. Невозможно было понять, живое ли оно или это постройка, но циклопий взгляд преследовал любого, кто попадал в поле его зрения, убеждая в живости. Обрамлением зависшему в воздухе глазу служило древнее дерево, поражающее не только своими размерами: одна его сторона была густо зелёной и цветущей, но другая… другая была мёртвой и сухой, и его ветвистые кости печально напоминали о конечности всего. Ствол и ветки диковинного дерева были покрыты замысловатыми узорами, на которые не способны обычные деревья: словно искусный резчик прошёлся по его ветвям, расписывая их завиткастыми хитросплетениями.
Проникнутые величием увиденного, путники молча подступили к объекту своего удивления вплотную.
– И… что же нам делать?.. – шёпотом обратился Симус к сестре.
– «… Чтобы Око пробудить, нужно память взбередить…», помнишь? Там ещё про тоску было… Но что это может значить?.. – Сирша задумалась. – «…Видит и добро и зло…» Мне кажется, что нам нужно рассказать то, что причиняет нам самую ужасную боль. То, что вспоминать мы бы не желали, но оно важно.
– Боль?.. – эхом повторил мальчик.
- Ну, да. Она и заставляет нас тосковать, — утвердила Сирша, стараясь убедить скорее себя, чем брата в верности толкования подсказки.
Со священным трепетом приложили они руки к древу, преклонив колени.
– Моя боль – это мои утраты, ушедшие близкие. Родители, бабушки и дедушки, Мара… — начала девушка, заметно помрачнев. – Каждый из них был мне по-своему дорог, и потеря каждого – своя, особенная боль. Я тоскую по маминой нежности, заботе… она слишком рано покинула меня, — Сирша всхлипнула, но, сжав зубы, достала куколку и продолжила: — всё, что у меня есть – это мимолётные воспоминания и рассказы о ней других людей да эта куколка… отца я почти не помню, и мне жаль, что я не знаю этого чудесного человека. Я помню лишь его добрейший голос, смех… Бабуля, воспитавшая меня… мне не хватает её тепла и сказок. Мара… я виновата перед ней, за свою трусость, слабость… Все они оставили свой след в моей душе, и, хоть их уже нет, наши связи крепки. Но миры угасших и горящих разделены, и натянутые нити причиняют боль, разрывая сердце… — закончив, она сползла вниз, сжавшись в комок от воспоминаний. На стволе горели зелёным отпечатки её ладоней.