– Слушаю… — пролепетала перепуганная девушка и вылетела из покоев в слезах, не понимая, чем навлекла на свою голову гнев правителя.
Ей было невдомёк, что злился он на себя, на свой разлад с другом, который таковым быть более не хотел. Бедняжка попала под горячую руку.
Оставшись один, Звонарь вновь задумался. Его терзали сомнения о Джадисе и Каинге. Он понимал, что не имеет права так поступать. Знал, что Каинга ни за что не полюбит его, но уязвлённая гордость и эгоизм взыграли в нём со страшною силою, и твердили свои сладкие речи слишком громко.
«Может, если не станет Джадиса, она станет ласковее со мною. Девчонку тоже куда-то убрать бы, чтобы не напоминала ей о нём лишний раз. Если бы был я моложе…»
Он мотнул головой, всё ещё борясь с гнусными мыслями.
– Что-то я злым становлюсь. Завидую на молодость. Стар… — король осмотрел глубокие морщины, сетью осыпавшие его лицо так, что оно напоминало битое стекло.
Справедливо предположив, что напуганные слуги завершили приготовления к завтраку, Звонарь степенно двинулся в столовую.
– Каинга, ты прекрасна! – восхищённо заметил он своей невесте, попутно ловя губами её руку. На его счастье, он не видел, как та скривилась, еле сдерживая омерзение от прикосновения потресканных и мокрых старческих губ. Только дрожь руки могла выдать её, но ослеплённый её красотой ничего не примечал.
Не будем осуждать его, ведь восхищение его не было безосновательным. Старик преклонялся словно не перед гордой высокой женщиной, а перед самим божеством, явившимся пред ним в облачении человеческого тела. Её длинные чёрные волосы красиво рассыпались по спине, украшенные несколькими зажимами искусной ручной работы. Они тяготились тяжёлыми полными прядями, придерживая на них мелкую жемчужную сетку. Та лежала поверх волос, подобно каплям росы, играя нежным жемчужным блеском в густой черноте локонов. Белое платье, лишённое какой-либо вычурности, спускалось к полу пенистыми струями водопада, оставляя нетронутыми открытые плечи и шею, словно выточенные из камня. Но прекрасные лиловые глаза красавицы смотрели колко и холодно, готовые пронзить неугодного за малейший проступок. Пухлые нежные губы кривились в недоброй усмешке.
И как жалка, как смешна со стороны был контраст этой парочки, остановившейся посреди залы!
– А вы по-прежнему стары и уродливы, — съязвила женщина, метко ткнув в то болезненное место, что так беспокоило короля в последнее время. Он яростно скрипнул зубами от такой дерзости, которую не простил бы никому, но ей… он смолчал, боясь отпугнуть и без того неласковую к нему Каингу. Только жестом указал, куда ей сесть.
– Я может и стар, но вот сердце моё всё так же молодо и полно живой крови, — наконец выдавил он.
Каинга пропустила эту реплику мимо ушей, уточнив вместо ответа на неё, почему Джадис перестал бывать при короле во время приёмов пищи, как то было заведено раньше.
Звонарь молча пожал плечами, решив не отвечать на открытую провокацию. Он прекрасно знал, почему Джадиса более нельзя было увидеть с ними за одним столом. Каинга больше не принадлежала ему, и ей надлежало полюбить короля, забыв о Джадисе. И верный своей клятве тот избегал её. Но так казалось только бедняге Звонарю, в то время как разлученные могли видеться наедине каждый день, ровно за час до обеда, когда Каинга гуляла. Ни Звонарь, ни кто-либо другой не смели нарушать покой свободолюбивой красавицы, чем она и пользовалась.
Завтрак проходил в полном молчании, даже слуги старались лишний раз не издавать никаких звуков. Они молча подавали и убирали, бесшумно передвигаясь по зале словно тени, изредка многозначительно переглядываясь. Каждый знал о происходящем свою правду и считал себя этим выше других. Все боялись, что вот-вот в зале разразится буря.
— Значит, старый?.. – как бы про себя вдруг произнёс король беспокоящую его мысль. Слуги выжидательно напряглись, изо всех сил замедляясь, чтобы услышать как можно больше, чтобы оказаться первыми, кто разнесёт слух о случившемся.
– Даже слишком, — усмехнулась Каинга и сделала крохотный глоток вина. С серебряной кромки бокала сорвалась крохотная рубиновая капля, на миг явившая в освещении залы свою невинную прозрачность во всей красоте. Но никто не заметил и не оценил этого, и она багряным брызгом легла на белоснежную ткань платья, как подзапекшаяся кровь.
Воздух напрягся наэлектризованной бочиной, молчание, натянутое до предела, грозило разорваться, освободив нечто ужасное.