— Это твой выбор, Сирша. Но ты истинный целитель, не думаю, что ты смогла бы сделать его неверно. Мара… Мы знали, что так случится, милая. Она погибла не только от яда и укусов: использовав очень сильную магию в большом объёме, чтобы спасти вас, она обрекла себя. И ты не виновата в её выборе.
А цветок, стоит ему зацвести, очистит огни людей от скверны, и тогда всё изменится, Сирша. Та жуткая вещь, что тебя так испугала дома, не должна разрастись. Конечно, страшно нести такую ответственность, я понимаю. Вопросы: «Почему я? Почему не кто-либо другой?» — и подобные им будут у тебя возникать нередко. Но главным в них будет не ответ, а твоё решение идти или нет до конца, несмотря ни на что. Выбор за тобой, милая. Всегда.
Сирша молчала, пытаясь успокоить сердце, стучащее так сильно, словно хотело пробить грудину и птицей ускользнуть от своей хозяйки. В голове царил хаос, разобраться в котором казалось невозможно. Она застонала.
– Мне… мне нужно разобраться со всем этим, с собой… это ведь малая часть того, что нам известно… — она тяжело выдохнула. – Бабушка Липа, что мы ещё должны знать? Что ты можешь сказать нам?
– Запомните: люди никогда не бывают злыми изначально. Бывают причины, сломившие в них тягу к доброму и светлому. И если сумеете отыскать эти причины, то, возможно, сумеете и помочь человеку измениться. Или хотя бы поймёте его. – Она немного помолчала. — Сирша, каждый управляет своими силами по-разному. Ты научишься, найдёшь свой способ это делать. Больше мне нечего вам сказать, милые.
Лежащие одновременно тяжело вздохнули.
– Я кое-что для вас сделаю, но не спугните её. Ваша мама была целителем, а значит, я могу воплотить ненадолго её образ.
Брат и сестра тут же встрепенулись, но вспомнили наказ Аполлинарии – не спугнуть. И они, тяжело дышащие от волнения, уставились в густой лиственный полог.
Скрипнули ветви, свиваясь в лёгкие качели, увитые липовыми соцветиями. На них сидела женщина изумительной красоты. Её лиловые глаза светились во тьме, длинные чёрные волосы и белые одежды свободно ниспадали, отчего, подсвеченные, делали видение прозрачным, летучим, как сон. Женщина пела. Пела ту самую песню о Люсдельбене и огне, которую с детства помнила Сирша. Симус же почти не дышал, не сводя глаза с той, которую не помнил, но которая была ему матерью. И это поющее видение было лучшим подарком для полусонной парочки.
Они долго смотрели на женщину на качелях, слушали её голос, пока не стали засыпать. И уже почти уснувшая Сирша услышала в голове голос Аполлинарии:
– Этой ночью ты кое-где ещё побываешь. Смотри и слушай внимательно. И помни: тебе позволено забрать одну, только одну вещь!.. Спи…
Глава 6. Чему ты служишь?
Голова, да и всё тело болели так, словно их раздирали в разные стороны, зацепив плоть острыми крючьями. Открыть глаза он долго не мог, чувствуя, что иссушенные веки трутся о глазные яблоки, как о песок. Ещё чуть-чуть, и из оцарапанных в кровь глазниц пойдут, медленно заполняя до краёв пересохшие реки морщин, кровавые слёзы. От этой фантазии страшно не стало, наоборот, смех распирал его, и если бы не боль в каждой клеточке тела, комнату огласил бы нервный хохот.
Часы продолжали вопрошать кого-то о том, что же всё-таки происходит. Это бесконечное нагромождение вопросов и привело, на удивление, Звонаря в чувство.
«А действительно, что же происходит?»
Веки дрожали, и комната распадалась осколочными картинками, которые всё же успевали стать чёткими между этими подёргиваниями век. С усилием он сел на кровати. Тряска усилилась, и чётких фрагментов комнатной мозаики стало в разы меньше.
Королю казалось, что он куда-то падает. Он знал, что это вовсе не так, что он сидит в постели, но этого знания не хватало для успокоения расстроенного сознания. Звонаря шатнуло, и он инстинктивно упёрся руками в постель, сгребя покрывало в кулаках так сильно, что складки растеклись по всей площади покрывала, горными хребтами разрезав тёмную ткань.
«Отравил, сукин сын… мстит за неё, мелкими пакостями, потому что не способен на крупные… пёс… нет, шавка, после такого… А может, он и ни при чём, не знал…» — путались в его голове догадки вперемешку с бранью. Предположения о причине плохого самочувствия желали заявить о себе во что бы то ни стало, утвердить свою единственную правильность. Они наползали друг на друга, поглощая более слабые, устраивая драки, взрывающие и без того распухшую голову ещё сильнее.