Ожидание было не столь долгим, сколь тягостным. Ни наблюдения за меняющимся рассветным пейзажем, ни трубка не успокаивали в должной мере. Но и этого хватило, чтобы не бегать по кабинету, круша его, как до этого спальню. В дверь решительно постучали.
«Так не стучатся, когда испытывают страх, неуверенность или вину… Известно ли ему?..»
– Войди, — отыскал наконец Звонарь нужное слово среди рассыпающихся мыслей. Голос звучал всё также чуждо, со стороны.
Джадис спокойно вошёл, заперев за собой дверь. О, он уже был в курсе того, что устроил в своих покоях король, и теперь советнику не терпелось знать причину, побудившую правителя к такой дикой выходке, совсем не свойственную его поведению и положению.
– Ваше величество…
– Ты знал?! Ты знал?! – спокойствие так и не снизошло до короля, и тот сорвался на крик, близкий к истерике.
– Прошу прощения, о чём я должен знать? – искреннее недоумевал советник, пытаясь увидеть лицо Звонаря.
Словно чувствуя его взгляд, Тетахи рывком встал и повернулся к тому, кого считал другом.
– Об этом, падаль гнилая!!! – зверея всё сильнее, он, разбрызгивал слюну и тыкал себе в лицо, усеянное множеством глаз. Впрочем, в отличие от ног, те вели действительно самостоятельное существование, моргая и смотря в разные стороны вне зависимости от желаний короля. Лишь та пара, что была его родной, подчинялась хозяину.
Джадис застыл, с недоумением и едва сдерживаемым отвращением оглядывая лицо правителя. Наконец он вспомнил, что ему задали вопрос.
– Нет, ваше величество, я не понимаю, что послужило причиной ваших… вашего… — он замялся, подбирая определение тому, что предстало перед ним. – Ваших метаморфоз.
Звонарь, не отрывая взгляда от Джадиса, молчал. От его ползающих вразброд глаз этот взгляд казался ещё более жутким, словно его лицо стало обиталищем полчища неизвестных крупных насекомых.
Советник смотрел прямо, не отводя взгляда на мелькающее движение на лице короля. Тот выдохнул, закрыл родную пару глаз и потёр веки утомлённым движением. Кресло скрипнуло, когда он повалился в него.
– Джадис, я… я выпил вытяжку. Ту, что просил тебя принести. Не знаю, что теперь делать, как убрать это… — он замолчал, стыдясь и не зная, что сказать дальше.
– Я догадывался, Тетахи, что вы именно это с ней и сделаете. Вас слишком заинтересовали омолаживающие свойства этой штуки. А вот такого, — он кивнул на его лицо, — действия не предвидел никто. Мы что-нибудь придумаем, можете быть уверены. Но пока, полагаю, вам следует скрывать лицо. – Джадис задумался, непоколебимый в своём спокойствии, чему король в очередной раз позавидовал.
«Да, это ведь случилось не с тобой. Легко говорить, что всё наладится, когда беда приключилась не у тебя. Хотя он пытается помочь… из песьей ли верности?.. или он всё же помнит нашу дружбу? Обратился по имени…»
– Спасибо, Джадис. Я буду ждать. Ничего не остаётся другого. Переберусь пока в Башню Ветров, что в западном крыле. Все дела решаются отныне через тебя. Ко мне никого не пускай, слышишь? Только ты ходи, — он желал бы добавить, что просит прощения за своё подозрение, но королевская гордость натянула удила, и, закусивши их, Звонарь смолчал, хороня очередную тяжесть вины глубоко внутри.
– Слушаю, ваше величество. Объявим, что король болен и желает временного уединения.
- Да, отличное решение. И ещё… — он в мольбе поднял глаза, — пусть она приходит петь вечерами… — отвернувшись, договорил свою просьбу король. И тут же успокоил Джадиса, который от предыдущих-то потрясений не отошёл: — Я буду за ширмой, она не увидит, во что я превратился!.. Её голос…
– Ладно, ладно!.. – замотал головой Джадис, останавливая излияния Тетахи. – Я поговорю с ней. Если только она согласится, — скрипнув зубами, заметил он.
– Спасибо… — король вновь отвернулся к окну и запыхал трубкой, давая понять, что разговор окончен.
Джадис слегка поклонился ссутуленной спине Звонаря и ушёл. Два чувства грызлись в нём яростнее бешеных волкогрызов: он ненавидел друга за предательство, но до мозга костей был предан своему королю. Жалость и чувство справедливости не могли занять стабильных позиций в его душе. Ему был понятны чувства Тетахи к Каинге, его страх старости и желание быть любимым, а потому – молодым, и сострадание к его тяготам смягчало советника. Но ненависть за злоупотребление положением, властью, а значит безотказностью выполнения любого желания короля, тут же перекрывала сочувствие, и эта бесконечная чехарда чувств не унималась.