* * *
Весть о выздоровлении короля немного приподняла общественный дух, чтобы затем с силой уронить его, втоптав в грязь: вместо состарившегося Звонаря к людям вышел юноша с чёрными пустыми глазами, держа под руку новоиспечённую королеву. Она выглядела утомлённо, придерживая рукой уже большой живот, обременённый наследником короля. Никого не обрадовали такие перемены в жизни Звонаря. О них шептались по углам и хихикали за кружками грошового пива. Погрязшие в пороках, зависти и прочих свалившихся несчастьях, люди были озлоблены. Они желали помощи, ждали её с выздоровлением короля, но ничего не менялось. Точнее, не менялось в сторону улучшения.
* * *
Джадис более не виделся с Каингой, ведь он поклялся в верности королю!.. Но боль заставляла беситься, терять рассудок и остатки умения чувствовать что-либо. Один раз он не выдержал: Каинга в свадебном платье покорна шла со Звонарем по дворцовой площади, пока народу объявляли новость о рождении наследника и представляли королеву. Покои Джадиса в этот день напоминали свалку из осколков и ошмётков.
После этого зрелища память начала оставлять его, стирая подчистую всё, что было связано с любимой, все дорогие образы и воспоминания. Он помогал памяти, концентрируясь на работе и новых заданиях от короля. И чувства затуплялись, воспоминания гасли, пока не оставили его полностью.
* * *
Время шло, сын короля подрастал. На шее малыша обнаружили такое же родимое пятнышко, как и у короля – на шейке словно лежал лепесток цветка. Удивительно красивый мальчуган с любопытством смотрел на мир ясными голубыми глазками и быстро рос. Рос смышлёным и крепким. Но…
Глава 8. Беглянка
Тонкая белая рук, обмякнув, бессильно упала вниз. Желания делать что-либо не было, и даже книге не удалось занять её мысли. За час она так и не перевернула страницы, хоть взгляд и был устремлён в книгу. Иногда из текста она выдергивала взглядом одно слово. Оно её тревожило, но его смысл не доходил до разума.
Браслеты, кандалами обвившие руки, тихонько позвякивали, пока она перебирала прохладную шерсть ветра, вбежавшего в открытые окна. Он запутывался хвостами в занавесках и, роняя листы бумаги со стола, с любопытством пробегался рябью по остывшему напитку, стоящему тут же. И испуганно выскочил из комнаты, услышав плач дитя. Каинга усмехнулась:
– Он меня в первый раз тоже напугал!.. – призналась она вдогонку ветру и умолкла.
«Что это со мной? Нужно подойти к малышу, пока не сбежались няньки. Но… зачем?.. Я ему не нужна: он станет таким же, как и Звонарь… не хочу… Не хочу…»
– Не хочу!.. – закричала она уже в голос, срывая с себя украшения одно за другим и с силой бросая их об пол. Словно почувствовав её настроение, направленное на разрушение, ветер вновь вздыбил лохматой спиной занавески, яростно выдрав их когтистыми лапами.
* * *
Через полчаса Каинга в тёмном плаще, с ребёнком на руках, скакала во весь опор прочь от ненавистной золотой клетки, в которую была заточена, где не осталось более ничего, что было бы ей дорого.
«Тревогу поднимут, когда няньки придут забрать ребёнка купать. Но я успею уехать достаточно далеко! Не позволю ему забрать его, сделать таким же мерзким, жестоким эгоистом!»
Ветер послушно бежал рядом, играя со складками плаща, взмётывая за скачущими пыльную завесу, пряча в ней мать и дитя от посторонних глаз. Иногда он с удивлением касался влажного лба спящего ребёнка, и тот забавно наморщивал личико, отчего ветряного зверя охватывал восторг, и он радостно подвывал. Впрочем, делал он это так тихо, чтобы не разбудить мальчика, словно выл где-то далеко, за сотни метров от него.
«До Аполлинарии мне не добраться с малышом, но к Ингоа… они и не станут искать там, затрясутся от страха даже при мысли об этом!.. о, только бы успеть!»
Было не до отдыха. Не было усталости, голода, жажды. Точнее, она всеми силами их не замечала, пока они не перестали её беспокоить. На кону стояли их жизни.
Ветер слизывал голубизну неба, оставляя вместо неё серые разводы. Их становилось всё больше, пока разыгравшийся зверь не пожрал все краски, оставив лишь неприглядную пошарпанную дождями жестяную подложку. Лишённый цвета небесный металл жалобно урчал, жаловался, разъяряясь сильнее, и через считанные мгновения уже вовсю громыхал, вцепившись в ветряную гриву со всей злобой. Гром и ветер кубарем катились по земле, оглушая и пугая беглянку с ребёнком, поднимая столбы пыли и вскруживая палую листву.