* * *
Я спешила, поторапливала коня, молила его скакать изо всех сил:
- Голубчик, поторопись, иначе этот кошмар в королевстве продолжит мой сын! Прошу тебя!..
Моих сил не хватило бы, чтобы остановить бурю, и я умоляла борющихся гигантов чуть-чуть повременить, но те, одерживая верх над соперником лишь на мгновение, вновь с усиленной яростью сплетались и катились по земле. Их хвосты иногда задевали край моего плаща, а то и стегали коня по бёдрам, пугая и торопя того ещё сильнее.
Рука моя сначала невыносимо болела от долгого держания малыша на весу. Потом покрылась мурашками от покалывания, в конце онемела настолько сильно, что перестала ощущаться вообще, более не принадлежа моему телу. Это даже обрадовало меня: пускай сейчас боли нет, и я могу держать ребёнка сколько нужно; пускай потом будут ощущения, будто руку выламывают – пускай! Сейчас боли нет, и это — главное. Но радость тут же угасла, затемнённая страхом уронить дитя от бесчувственности конечности. У меня не было времени при выезде, чтобы обезопасить малыша, хотя бы привязать его к своему телу или посадить в нагрудную сумку. Поэтому буду менять руки, если почувствую неладное.
Погони не видно, но это не значит, что мне так просто позволят сбежать. По моим подсчётам, к племени я доберусь через пару дней. Но меня это не тормозило.Только к вечеру пришлось дать отдых коню: бедолага был загнан, его тело покрылось мылом и остро пахло потом, тряслось мелкой-мелкой дрожью. Я укрыла его своим плащом, жалея, что не взяла из конюшни попону: ведь они, свёрнутые в тугие рулоны, лежали совсем рядом от выхода! Но было поздно об этом думать.
Настойчивые мысли о погоне мучали; о мести Звонаря: Джадис, хоть и не был больше её мужем, остался там. Да и наши родители, оставленные в отдалённых деревнях, тоже были в опасности. Знаю, что ни тот, ни другой о них уже не помнят, что вытяжки стёрли напрочь их прежние личности и их память. Но всё же… Наши матери, наша маленькая дочь… ох… смотрю на сына и представляю, какая теперь она, моя кроха… Нет, нельзя плакать!.. не пугай дитя, Каинга.
Пока ребёнок мал и нуждается в материнском молоке, он больше напоминает детёныша зверя: мал, беззащитен и голоден. Весь его мир – его мать, все его представления о правде и лжи, о добре и зле, о всём – в ней. И она, как любая в мире животных, будет драться за него до конца, до последнего вздоха. И если будет необходимо, она убьёт любого, чтобы спасти дитя.
Ребёнок пьёт молоко, причмокивая губами, мнёт крохотными ручонками грудь, иногда роняя тёплую питательную влагу, а иногда прикусывает нежную кожу соска. Приходится терпеть, но это же вызывает улыбку. Я не позволю им сделать тебя таким же, как они.
Дитя уже уснуло, насытившись, спокойно сопит, укутанное в капусту тёплых одёжек. Поразительно, как легко уснуть ему, ещё не ведающему людской злобы, потерь, тревог… Ведь рядом с ним его великое могущественное божество, ревностно охраняющее покой. Легко не бояться, если кем-то храним и веришь ему бесконечно…
Нужно как можно скорее попасть к Ингоа. Они точно не оставят нас в беде.
Нельзя спать. Как только лошадь немного отдохнёт, сразу трогаться в путь. Не спать. Не спать. Не спать… Не…
* * *
Ветер слабо прошуршал в листве дерева, под которым укрылись беглянка с её ребёнком. По листьям тупыми ударами капризно заколотили крупные кулачки дождя. Хорошо, что путники успели укрыться хотя бы под деревом. Но костра катастрофически не хватало, и отдых обещал быть более тяжёлым, чем бешеная скачка днём. Ночь была коварна, и её вооружение наносило удары медленно, но верно: сыростью и холодом, обещая добавить ещё и туман…
Несмотря на ужасную погоду и своё ночлежное место, Каинга умудрилась поспать пару часов. Но даже во сне она чувствовала каждый вздох дитя, и если хоть что-то в нём казалось ей странным – тут же просыпалась проверить. Отдохнуть таким образом не вышло, но маленькая передышка позволила лошади восстановить силы. Беглецы вновь пустились в путь, окутанные непроницаемым полотном тумана.
* * *
Промокшая до нитки, охваченная не унимаемой дрожью, женщина не могла согреться даже вновь завернувшись в плащ. От тумана тот был тяжел и сыр, и мало чем мог помочь. Каинга едва держалась на коне, лишь невероятными усилиями сохраняя сознание.
«…Сирша постарше, она с бабушками, ей полегче будет… записку я отослала, она ничего не будет знать… А сына… Симуса… да, Симуса я увезу, пока не улягутся поиски. А затем вернусь за дочкой… ох…»
Каинга сжала ребёнка, с сожалением коснулась медальона: она не сможет передать его дочери ещё так долго…