– Что надо? – недовольно взревел правитель, наблюдая это частичное появление кого-то из прислуги. Номера не было видно.
– Простите, ваше величество! – залебезил из-под маски писклявый голосок. – Что вы желаете кушать?
– Согласно дню недели, недоделок! Ты что, не знаешь?! – обозлённый король ударил рукой по воде. Пена, взлетевшая от такого нападения, тяжёлым облачком спланировала на плитку пола.
Дверь, скрипнув, прикрылась. Спрашивающий явно опасался, что в него полетит нечто тяжёлое. Выждав пару секунд и убедившись, что в дерево ничего не ударилось, слуга приотворил дверь. Видимо, за ней он стоял не один, так как послышались шёпот и звуки борьбы, словно говорящего пытались втолкнуть в комнату. Дверь резко распахнулась, и на пол рухнул молодой человек, прячущий лицо под маской, как и полагалось при дворе.
– Простите, я новенький, меня взяли на замену прежнего номера, ушедшего в взвод. Умоляю, не наказывайте меня! – тут же сложился он в молитвенную позу на коленях. Голова его билась о плитку, в то время как руки, которые он сложил вместе и зажал в кулаки, бездвижно лежали на полу.
– Пошёл, пошли вон! – Звонаря, возмущённого и рассвирепевшего, сдерживали только собственная нагота и нежелание покидать теплоту благоуханной воды.
Слуга в секунду подобрался и выскочил за дверь, громко ею хлопнув. Послышались хихиканье и чей-то обиженный голос, заявлявший, что больше не станет так подставляться. Через минуту вновь повисла тишина, и король вновь задремал, нежа тело в остывающей благоуханной воде.
«…король безжалостный… — пронеслись в его голове слова из глупой песенки оборванца. – Не такой уж я и безжалостный. Эгоистичный – да. Злой? Скорее, обозлённый. Но я не безжалостен!..» — пытался он убедить себя, взволнованный бродящим в народе мнением о нём.
«А впрочем, какая разница? Они боятся меня, значит, слушаются, остаются в подчинении. Страх – сильное оружие, я бы сказал, сильнейшее. Страх порождает власть. Им нечего не противопоставить мне, ведь у меня вытяжки, у меня войска, у меня всё!.. И ничего не остаётся, как оставаться верными своему правителю да роптать на него из страха. Недовольных всегда хватало, даже когда я был немощен и мягок. О, когда я получу ту силу, которой обладают те детишки, тогда вы узнаете, как велик ваш король!.. о!..» — Звонарь сжимал и разжимал кулаки, в предвкушении будущего, которое он рисовал для себя самыми яркими и сочными красками. С жадностью видел монарх, как подчиняет себе всех непокорных, завоёвывает новые территории и забирает себе самое дорогое, самое красивое, самое важное – самое лучшее. Одно он не мог ни вернуть, ни найти даже в своих фантазиях – любимую Каингу.
Звонарь резко встал, наскоро обтёрся и переоделся в новый мундир. Он спасался бегством и деятельностью от мыслей, растравлявших его горе. Горе потери любимого человека.
«Если бы я мог, если я знал!.. я даже не знаю, жив ли наш сын…»
Через пятнадцать минут король, как ни в чём ни бывало, в одиночестве восседал в мрачной обеденной зале, и лишь слуги, снующие неслышными тенями, оживляли гулкое помещение.
После ужина Звонарь лениво направился в кабинет: решать какие-либо дела ему вовсе не хотелось. Усталость требовала сна, но было слишком рано, и король не желал сбивать привычный режим, проснувшись в два или три ночи.
Ноги сами свернули в другую сторону, и когда он осмотрелся, понял, что стоит в прежних покоях Каинги. Ничего не было тронуто с тех пор, как она исчезла. Никто не смел убрать раскрытой книги или заправить её постель, смятую и давно уже не хранящую форм её тела. Слугам дозволялось лишь поверхностно убираться и менять цветы, не затрагивая тех вещей, которых касалась перед исчезновением беглянка.
Звонарь прошёлся по комнате, заглянул в пустую колыбель, будто надеялся увидеть там своё дитя. Цветы источали лёгкий аромат, как и всегда, когда он являлся к Каинге, и казалось, что она вот-вот сама войдёт с балкона, приподняв лёгкую занавесь. Тетахи закрыл глаза и глубоко вздохнул, взывая к печалящим его, но — таким сладостным!.. воспоминаниям… В его памяти вновь появилась прекрасная черноволосая, пронзающая его лиловым взглядом. Видение было таким живым, таким реальным, что он хотел обнять женщину, но – увы! – руки схватили лишь душистую пустоту.
Правитель тоскливо поморщился и опустился на постель, чтобы в следующее мгновение уткнуться в подушку, как ему казалось, всё ещё хранящую аромат её волос. Вжавшись в мягкий белый бок, король заплакал, душа всхлипывания в наволочке. Он вновь слышал, как она поёт, видел, как печально смотрит она на сына, болтающего ручками и ножками в своей кроватке, и жалость, настоящая жалость, захлестнула его с головой. Только к кому была она? К любимой ли? К пропавшему ли сыну? Или, как своеобразная форма себялюбия – к своей персоне?..