Тетя Вера вытерла платком глаза. Совсем как старушка, а ведь молодая, не старше Васькиной матери.
— Ты… Что это я… Грибочков вот набрала! — оживилась она. — Эх и хороши! Ты-то что не берешь? Гля, ступить негде, красно! А вот масленочек! Попался! Встопорщил листочек и стоит себе. Одинешенек. А осиновиков много… Много осиновиков. Полежи, Бахра, полежи еще, милая, скоро пойдем.
— А я, теть Вер, ленков напластал! Ух сколько их тут! Только не донести. Ягода ведь еще.
— И! Отыскал беду! Пустому тяжело идти, а с добычей — куда как радостно. Я тебе подмогну. Бери грибов-то, справимся! На сетку-то. Так прихватила, без надобности.
Васька прикрыл травой рыбу и нырнул в кусты.
— Осиновик здесь хорош! Чист и духовит. — Тетя Вера срезала яркие шляпки и совала Ваське в сетку. — Да что ты! Куда их мне, вон сколь натоптала! Да! Вась! Забыла сказать-то! Я здесь горностайку видела. Уж такой милехонький! Шустрячок. По бережку носился. Как подкушенный. Выискивал чегой-то. Бахра спугнула, а то бы и тебя порадовал, забава. Во! Гля, какой щелкунчик! Жалко рвать. Только высунулся, несмышленыш. Не, не буду. Детеныш совсем. Всех не побрать, а, Вась? Потом ты его хряпнешь… с Максимкой. А что! Не для красоты ведь выставлен. Пользу давать должен. Все для пользы, все. Что слон, что комар.
— Комар? — засмеялся Васька. — Уж конечно!
— А что! Ты погоди смеяться! Он и лягушек, и рыбу питает. Ты его личинок-то видел? Не? То-то! Теми червячками столько рыбы кормится! Вот попроси Максимку, он покажет. Или где-нибудь поворошите, полно червячков комариных.
Васька ласково посмотрел на побуревшего от его крови комара, стряхнул:
— Лети, зараза, раз такой полезный!
Но тут же звякнул ладошкой себя по уху, заскоблил ногтем зудное место.
— Хватит, тетя Вера, некуда уже!
— Ну и ладно! Попьем давай и пойдем потихоньку.
Возвращались они довольные удачным днем. Часто садились отдыхать. Бахра тут же ложилась возле ног и, засыпая, беспомощно дергала тяжелой головой.
— А какая охотница была… Зайца загоняла до упаду. Сколь к крыльцу перетаскала! Всяк зверья характер изучила. Уж на что рябок дикой. Собаки не переносит. Чуть что — фыр! А эта и рябка на месте удержит. Знает, чем его заинтересовать, подивить. А уж на топтыжку и сохача первая была заводила. Собаки ее слушали, потому и целы были. Дураков-то звери сразу рвут. Да… Время. Крольчаток вон лижет. Жалость какая-то в ней появилась. Не охотница уж, нет! А дороже мне почему-то. Характера не стало, ума прибавилось.
К Песчанке они вышли к раннему вечеру. Намаялись с такой поклажей. Один бы Васька и дольше шел: тетя Вера мало давала ему корзину нести, а ведь в ней вся тяжесть. Бахра все чаще ложилась, набиралась сил, а потом догоняла.
У реки она отчего-то затревожилась, стала скулить и токаться хозяйке в ноги.
Тетя Вера как-то странно взглянула на Ваську, поставила корзину:
— Давай-ка отдохнем как следует… Успокойся, чего ты, дуреха такая!.. Дома уж поди. Придем скоро!
— Люди вон… — Васька и сам заволновался ни с того ни с сего. — Неладно что-то.
Бахра встопорщила загривок, присела, но тут же сорвалась с места и тяжелыми прыжками понеслась туда, к косе, где суетились фигуры мужчин.
— Ба-а-ахра! — неожиданно звонко и отчаянно закричала тетя Вера. Но тут же голос у нее сел. — Догони, Вась… Верни…
Васька резво догнал быстро уставшую Бахру, на ходу толкнул ее в путань прибрежного тальника. Но она и не обратила на него внимания, выправилась, выпрыгнула на тропинку и скоро уже была рядом с людьми.
Васька обрадовался, увидев среди них Балашова.
— Дядь Игнат!
Бахра жалась к ноге егеря, скалила зубы, словно охраняла его от разъяренного зверя.
Балашов, казалось, и не заметил Ваську, размахнулся и ударил прикладом новенького ружья о торчащую из песка корчу. Полоснули желтые брызги щепы. Еще одно ружье в руках у егеря.