И Петя неожиданно для себя рассмеялся.
Костя быстро и воровски оглянулся, упал на колени и пополз по грядке.
— Подкрадывается! — с серьезным видом пояснил Слава. — Цель близка. Пиль! — заорал он оглушительно. Костя подпрыгнул и упал в густую зелень.
— Взял! — сообщил Слава и пошел в домик.
Петя с интересом разглядывал примитивное строение, воздвигнутое в основном из ящичной тары. Неопытная рука сколачивала каркасик, пошедший на задки от тяжести крыши, вгоняла в проем оконную раму, навешивала двери. Все как-то по-детски просто и необдуманно. При такой площади помещения и открывать дверь внутрь!
— Хижина дяди Тома! — угадал его мысли добычливый Костя. Он пришел с дырявой кастрюлькой, полной зеленых и розовых плодов.
— Давай я дверь перевешу! — попросил Петя. — Это быстро!
— Перевесим, перевесим… Пойдем сначала займемся делом.
Дело состояло из сухого вина и закуски. И было оно, конечно, одним из приятнейших. Но Петя чувствовал за собой какую-то вину, будто вся нелепость этого домика лежала на его совести. У него просто зачесались руки, когда заметил выпирающую нескромным животом бюрократа половицу. «Уперли в стену! Дюймовка, вот и выгнулась. Пятерку бы хрен вогнали…»
— Буль-буль! — сказал Слава. — Хоть я и не хозяин, но буду делать буль-буль. Последние деньки в образе вольной птицы чайки, а мне не дают плавать в соленой воде. Ты знаешь, Петро, зачем он меня сюда таскает? Доказывает тестю, что чист и свят. Да кто на него, на татарина этого, посмотрит! Чего уж тут доказывать!?
— Ну конечно! Ты у нас красавец, ты сын какого-нибудь Ярослава Мудрого! Или грек? А что же тогда смахиваешь на Чингисхана? Кто из нас похож на татарина, а, Петро, рассуди!
Петя старался понять — насколько это они серьезно…
— Да татары вроде не такие… — сказал, потупившись.
Веселые мужики Слава и Костя засмеялись, обнаружив этим свое хорошее настроение и простую дурачливость.
Петя пил с ними горьковатое вино, хрустел сочными огурцами и время от времени вспоминал о телеграмме и записке… Ему становилось тревожно и грустно, наплывало что-то и вообще непонятное: хотелось плакать, что ли?
— Пойдем, судить будешь! — возбужденно звал Костя. — Он думает, что каждый день будет класть меня на лопатки! Вчера я просто поддался, вот так!
«Мне бы ваши заботы!» — печально подумал Петя, но судить пошел. Боролись друзья прямо у крыльца, где лежало и стояло много опасных вещей — тяпки, грабли, лопаты, ведра, даже старая, изношенная коса. Костя был чуть пониже, расторопнее и ухватистее Славы. Вцепился в пояс противника и стал носиться вокруг него, стараясь измотать и вывести из равновесия. Слава сердился, дергал его на себя, толкал от себя и бил по ногам голой пяткой. Потом оба упали на сухую перемолотую землю, но захвата не ослабляли.
— Сдаешься?! — воскликнул наконец Слава, устроившись на Костином животе. Но тут, подброшенный вспружиненным животом друга, получил в зад коленом и нырнул под крылечко.
— Вылазь, вылазь, нечего притворяться! — звал, опершись на локоть, тяжело дышавший Костя.
Слава выбрался весь в паутине, с большим серым пауком в черных волосах.
— Ничья! — нашелся Петя, отойдя от испуга: так и до беды недалеко.
Пока борцы отдыхали, Петя обнаружил гвоздодер и снял двери с петель. Обстукал косяк, выискал шляпки гвоздей и принялся за работу. Косяк вынулся легко, ведь штукатуркой тут и не пахло — изнутри стены были облицованы бывшей в употреблении фанерой.
— Ломай, Петро, ломай! — восторженно поддержал его Слава. — А то мне из-за этой дачи искупнуться нельзя!
Петя перевернул косяк, вставил его на место и сильно вогнал в него большие выпрямленные гвозди. Потом, повозившись с рубанком, точно подогнал двери и закрепил их петлями.
— Вот кого нужно твоему тестю в зятья! — ехидно сказал помрачневшему Косте Слава. — Только и умеешь стоечки на огурцы делать.
Пете стало неловко, ужасно неловко. Получилось, будто он хотел посрамить славного парня Костю.
— Так это… Руки зудятся, я же плотник… — Петя присел рядом с ними. Сидели молча, и Петя не знал, как истолковать это молчание. Связался с дверью, будь она неладна!
Внизу, скрытая непроглядной зеленью деревьев, прокричала спешащая во Владивосток электричка. Было еще рано, но будет ведь и шесть часов вечера… Не принесла Пете радости эта мысль, расстроила только. И уже не мог он понять — в чем же дело, почему при мысли о Лене так слабо-слабо трепыхнулось сердце, будто и не трепыхнулось вовсе?..
— Так нам, интеллигентам вшивым, и надо! Ну-ка, Петро, бери на себя командование! Что ломать, что рушить? — неожиданно возбудился Костя. — Чур, топор мой!