Все дело в сосисках
«В порядке», благополучный и устроенный на закате лет, что же дальше? А дальше — выбор между двумя формами бытия: верой и чувством юмора. (Э.М. Сьоран)
Один мой знакомый русский писатель, эмигрировавший в годы «холодной войны», был необыкновенно тепло встречен в Западной Европе. В своих многочисленных интервью он до бесконечности, пока самому не надоело, цитировал заезженный афоризм: «Коммунизм, подобно вампиру, сосет кровь из своих же адептов».
— Эмитировал я из-за сосисок, — признался он в конце концов.
— В каком смысле?
— В России нет сосисок.
Словом, мой знакомый публично совершил акт личной дегероизации. Вскоре после этого его оставили в покое, поскольку он с тупым упрямством продолжал бубнить про сосиски. Его книги печатались, но незаслуженно игнорировались. Средства массовой информации любят героев.
Эмигранты не такие, как мы
Хорошо это или плохо, но ты — посторонний. (Брейтен Брейтенбах)
Однажды меня пригласили на одну научную конференцию: я была рада возможности выступить перед коллегами. Я такая же, как и вы, сказала им я, имея в виду, что много лет преподавала в университете.
Мгновенно по рядам участников пробежала рябь недовольства. Сама того не понимая, я публично допустила промах. Эмигрантам дозволено многое, но только не быть такими, как мы, нормальные, законопослушные люди. Потому что мы за свою нормальную, законопослушную жизнь дорого заплатили, но с нами так никто не носится.
Некто из присутствующих заметил, что моя эмиграция по сути и не эмиграция, потому что у меня есть паспорт и я могу, когда захочу, вернуться на родину, ведь никто же там меня не прибьет и не посадит в тюрьму, не так ли? Такую эмиграцию вполне можно было бы назвать затянувшейся туристической поездкой.
Другой участник конференции, чех, кричал, что он бежал в Германию от коммунизма, а я, насколько ему известно, бежала от посткоммунизма, от демократии. И я не имею права дискредитировать достойную традицию восточноевропейской эмиграции.
В общем, эмигрант только эмигранта своего калибра и воспринимает достойным данного морального выбора. Поэтому он и не выносит, если его трагическую участь сравнивают с участью иных эмигрантов. Те же, кто эмигрантами не являются, не могут допустить, что эмигранты некогда были такими же, как и они, людьми, ибо в противном случае почему же они стали эмигрантами?
Эмигранты не оправдывают ваших надежд
Завидная участь зваться эмигрантом. (Эдуард Сэд[39])
Как-то одна западноевропейская писательница меня спросила:
— Но ведь вы, конечно, когда-нибудь вернетесь в свою страну?
— Зачем же? — удивилась я.
Писательница примолкла. В то время как она сама по полгода проводит в Испании, а остальные полгода — во Франции и считает это нормальным, мне она вменяет в обязанность возвращение в свою страну. Почему этой западноевропейской писательнице вздумалось отправлять меня назад? Потому что я — восточноевропейская писательница. А писатели из Восточной Европы если и живут на Западе, то только в силу необходимости. Американский писатель в Берлине, немецкий — в Ирландии, датский — в Португалии: каждый живет так, как и надлежит людям их профессии. Если же румынский писатель живет в Париже без очевидных политических причин, это подозрительно.
Каждый эмигрант — тот экран, на который мы проектируем свои фантазии насчет того, каким должен быть эмигрант, и пока он нам это позволяет, он нам угоден. Он угоден нам, как личность, которая страдала, как усертва реэ/сима, как борец за демократию, как поборник свободы, который не смог вынести угнетения в своей стране и покинул ее. Стоит ему выйти за рамки этого стереотипа, и он становится неугодным, потому что не оправдал наших надежд. Мы выражаем ему сочувствие, а он, неблагодарный, кусает руку, которая его гладит.
Писатель-эмигрант порой ощущает себя скаковой лошадью. Его друзья, люди, неудовлетворенные своей участью, поклонники, прочие эмигранты — все ставят на него. Ибо эмигрант является для них воплощением мечты о свободе — свободе от вещей, от семьи, от банальной повседневности. Эмигрант — живое доказательство того, что независимая, творчески активная жизнь все-таки существует. Но никто не задается вопросом, каким образом добывает эмигрант свою свободу, какую цену он за это платит. Потому что эмигрант — образ, воспринимаемый со стороны. В том числе и самим собой.