Мастерс судорожно вздохнул:
– Вы хотите огласки?
– Мой дорогой сэр. Я не жажду огласки, но и не скрываюсь от нее. Если у этих джентльменов есть ко мне вопросы, я с радостью на них отвечу.
– Даже так? И вы собираетесь сказать им то же, что сказали сейчас мне?
– Естественно.
– Вы же понимаете, что им не позволят напечатать ни слова из услышанного?
– Поживем – увидим, – равнодушно ответил Пенник. – Будет весьма прискорбно, если мне придется снова воспользоваться своей силой в качестве доказательства. Не заставляйте меня прибегать к таким крайним мерам, друг мой. Я человек простодушный и хочу поступать по совести. А теперь, если я вам в данный момент не нужен, разрешите откланяться. Вы сможете найти меня в Форвейзе, как только пожелаете. Да, миссис Констебль велела мне покинуть дом, ее неприязнь к моей персоне стала просто маниакальной, однако полиция приказала остаться, а я, как вы уже имели возможность заметить, всегда рад подчиниться разумным требованиям.
– Сэр, скажу вам прямо! Я запрещаю что-либо говорить этим газетчикам…
– Инспектор, не говорите глупостей. Всего хорошего.
С этими словами он надел шляпу, взял свою изогнутую трость и, холодно кивнув Сандерсу, вышел из зала.
Они увидели в окно, как Пенник идет к остановке. При этом вид у него был какой-то застенчивый.
– Ну? – только и смог выдавать из себя Сандерс.
– Он ненормальный, – заявил старший инспектор.
– Вы так считаете?
– А кто он еще? – ответил Мастерс и добавил с задумчивым видом: – И все же есть в нем нечто особенное. В этом нет сомнений. Видит бог, со мной никто никогда еще так не разговаривал. Я просто не могу обращаться с ним как с одним из тех умалишенных, которые приходят ко мне и признаются в убийстве. Этих типов я хорошо знаю, видел таких тысячи и скажу вам, что он не из их числа.
– Давайте предположим, – пробормотал Сандерс, – только, пожалуйста, не надо кипятиться, но предположим, он скажет, что в определенный момент умрет еще один человек, и это произойдет на самом деле.
– Я все равно ему не поверю.
– Ответ очень прямолинейный и благоразумный, но нам он вряд ли поможет. Вы представляете, во что превратят такую историю популярные газеты? Не случайно же они считают эту тему такой горячей.
Мастерс скептически покачал головой:
– Эта сторона вопроса меня меньше всего беспокоит. Ни одна газета в городе не напечатает такой материал, даже если у них будут развязаны руки. А получив соответствующие распоряжения, они тем более не станут этого делать. Больше всего меня тревожит… хм… Да, я готов это признать. Больше всего меня тревожит, что этот тип почти убедил меня, будто он действительно убил мистера Констебля.
– Неужели вы поверили в это?
– Нет, не совсем так. Может, и не поверил. Но, доктор, этот человек говорил так искренне. Провалиться мне на этом месте, но он и правда так считает. У меня нюх на подобное. Я хочу сказать, что, возможно, он изобрел новый простой и надежный способ отправлять людей на тот свет, вроде нового удара в живот…
– Но ведь миссис Чичестер и ее сын могут подтвердить, что все это время он находился внизу.
– Нам нужны факты, – уклончиво ответил Мастерс. Он задумался, и его глаза вдруг мечтательно заблестели. – Пока у нас есть одно утешение. Что ж, посмотрим, как пойдут дела, когда за расследование возьмется один наш с вами знакомый! – И он с радостным видом подмигнул Сандерсу своим круглым глазом. – Кстати, между нами, доктор, как думаете, что по этому поводу скажет Генри Мерривейл?
Глава восьмая
– Чепуха! – заявил Г. М.
В те времена, когда построили Форвейз, в моду благодаря стараниям отдельных предприимчивых декораторов вошел элемент внутреннего убранства, получивший название «турецкий уголок». В углу гостиной создавался небольшой альков, который завешивался тяжелыми восточными портьерами из плотной ткани, украшенными кисточками и бахромой. Внутри этого алькова стояла полосатая оттоманка, а на стене крест-накрест висели потускневшие от времени кривые восточные сабли. Иногда нишу освещал маленький светильник из желтого стекла, но обычно она оставалась темной. Турецкий уголок должен был создавать атмосферу таинственности и романтизма, а также неизбежно привлекал к себе жаждущие уединения влюбленные пары и собирал всю пыль, которая находилась в доме.
Г. М. сидел на краю оттоманки в полумраке сгущающихся сумерек и свирепо вращал глазами.