2010 г.
"Остров сокровищ" Р. Стивенсона, прочитанный из сегодняшнего дня, или Ностальгия в квадрате
Такие книги идеальны для мальчиков 13-14 лет. Я не мальчик, я взрослая женщина под тридцать, и все же к творению Стивенсона я не смогла остаться равнодушной. Прекрасный, легкий слог, увлекательный сюжет, картины патриархальных нравов, однозначность нравственных оценок, приключения. Все то, чего порой так не хватает в современной литературе да и жизни. И потом, это английская литература. Классическая английская литература, которую я не просто люблю, обожаю. Обожаю за ее милый, внутренне чистый сентиментализм, тонкий юмор, который не все любят и понимают, жесткие сословные предрассудки и ограничения. Однозначность нравственных оценок. Современная английская литература таких эмоций у меня не вызывает. Потому, что всего вышеописанного в ней уже нет. Нет уже у Фаулза, а что уж говорить о последующих. Наверно, все потому, что я сама отчасти застряла в викторианской эпохе, в том времени, когда такие понятия как "честь", "долг", "верность" и "навсегда" еще не звучали наивно и нелепо. Во время создания романа З. Фрейд и К. Маркс еще только создают свою теории, позиции Церкви сильны, а фашистский сапог не топчет поля Европы. О человеке еще неизвестно многое из того, что сделает "честь", "долг", "верность" и "навсегда" смешным анахронизмом и социальными пережитками. Люди еще убивают друг друга из пистолетов, нет ни газовых атак, ни тем более атомного оружия. Мир гораздо опаснее, но в то же время проще и предсказуемее современного и безопаснее того, что наступит спустя полвека. Хотя роман - сам по себе ностальгический взгляд в прошлое, мечта о былой свободе. Таким образом из дня сегодняшнего получается ностальгия в квадрате. В моем возрасте обращаешь внимание уже не только на сюжет, вчитываешься в детали, и как-то особенно затронул религиозный пласт романа. Отсылками к религии насыщен весь текст произведения. Глубоко символична, например, сцена смерти одного из второстепенных персонажей, старого слуги Тома Редрута. "Сквайр бросился перед ним на колени, целовал ему руки и плакал, как малый ребенок. - Я умираю, доктор? - спросил тот. - Да, друг мой, - сказал я. - Хотелось бы мне перед смертью послать им еще одну пулю. - Том, - сказал сквайр, - скажи мне, что ты прощаешь меня. - Прилично ли мне, сэр, прощать или не прощать своего господина? - спросил старый слуга. - Будь что будет. Аминь! Он замолчал, потом попросил, чтобы кто-нибудь прочел над ним молитву. - Таков уж обычай, сэр, - прибавил он, словно извиняясь, и вскоре после этого умер. Тем временем капитан - я видел, что у него как-то странно вздулась грудь и карманы были оттопырены, - вытащил оттуда самые разнообразные вещи: британский флаг, Библию, клубок веревок, перо, чернила, судовой журнал и несколько фунтов табаку. Он отыскал длинный обструганный сосновый шест и с помощью Хантера укрепил его над срубом, на углу. Затем, взобравшись на крышу, он прицепил к шесту и поднял британский флаг. Это, по-видимому, доставило ему большое удовольствие. Потом он спустился и начал перебирать и пересчитывать запасы, словно ничего другого не было на свете. Но изредка он все же поглядывал на Тома. А когда Том умер, он достал другой флаг и накрыл им покойника. - Не огорчайтесь так сильно, сэр, - сказал капитан, пожимая руку сквайру. - Он умер, исполняя свой долг. Нечего бояться за судьбу человека, убитого при исполнении обязанностей перед капитаном и хозяином. Я не силен в богословии, но это дела не меняет". В этом эпизоде прекрасно все - британский флаг, которым укрывают покойника (национальная идея, "Британия - владычица морей"), Библия, соседствующая с веревками, письменными принадлежностями и судовым журналом (философия протестантизма с его понятиями добра и пользы, причем сразу приходит на ум достопамятный "Робинзон Крузо"), размышления о приличиях в отношениях слуги и господина в смертный час. Вот это я и называю духом классической английской литературы. Очевидно, что автор несколько гиперболизирует сложившееся общественные отношения, иронизирует над ними, однако ясно так же, что чтобы так написать, должны быть основания для гиперболизации. Я хотела еще с восхищением сказать о великолепной убежденности в посмертном существовании, совершенно нетипичной для современного человека, однако другой эпизод заставил меня отказаться от данного намерения. Умирает старый пират Хендс. "- Будь добр, отрежь (кусок плитки табака - Н. Ц.), - сказал он, - а то у меня нет ножа, да и сил не хватит. Ах, Джим, Джим, я совсем развалился! Отрежь мне кусочек. Это последняя порция, которую мне доведется пожевать в моей жизни. Долго я не протяну. Скоро, скоро мне быть на том свете... - Ладно, - сказал я. - Отрежу. Но на вашем месте... чувствуя себя так плохо, я постарался бы покаяться перед смертью. - Покаяться? - спросил он. - В чем? - Как - в чем? - воскликнул я. - Вы не знаете, в чем вам каяться? Вы изменили своему долгу. Вы всю жизнь прожили в грехе, во лжи и в крови. Вон у ног ваших лежит человек, только что убитый вами. И вы спрашиваете меня, в чем вам каяться! Вот в чем, мистер Хендс! Я говорил горячее, чем следовало, так как думал о кровавом кинжале, спрятанном у него за пазухой, и о том, что он задумал убить меня. А он выпил слишком много вина и потому отвечал мне с необыкновенной торжественностью. - Тридцать лет я плавал по морям, - сказал он. - Видел и плохое и хорошее, и штили и штормы, и голод, и поножовщину, и мало ли что еще, но поверь мне: ни разу не видел я, чтобы добродетель приносила человеку хоть какую-нибудь пользу. Прав тот, кто ударит первый. Мертвые не кусаются. Вот и вся моя вера. Аминь!" Таким образом, очевидно, что и в то время на данный вопрос были разные точки зрения. Хотя, конечно, соотношение верующих и неверующих было совершенно не тем, что сегодня.