Смотрю, прошло почти пять сотен лет,
Как жил и правил волею небесной,
А изменений в нашем царстве нет,
В Московии любимой, если честно,
Всё так же правят плётка и стилет.
Всё так же стонут под ярмом холопы,
И ползают задворками Европы.
Вот только нет покорности в глазах,
А только безотчётный жуткий страх.
И божьей милосердности не видно.
Мне за потомков больно и обидно.
Правитель должен подданных любить,
Но царь всегда невольник у гордыни.
Всегда тонка его терпенья нить.
Я тоже был безжалостен к вражине,
И приходилось головы рубить.
Бывали даже дыбы и остроги,
А пряников в казне не так уж много.
Не просто править миром и добром,
Плебеи норовят обгадить дом.
Чуть недосмотришь грязными лаптями,
Пройти стремятся мытыми полами.
Как только наполняется казна,
И хочешь что-то сделать для народа,
Приходят голод, мор или война,
Неурожай, паршивая погода,
И хлеб в амбар засыпан не сполна.
А там где мало зёрен для помола,
Мгновенно начинается крамола.
Где глад терзает скудные дворы,
Берутся мужики за топоры.
Приходится прибегнуть к казни лютой,
А как иначе урезонить смуту.
Пытался милосердным быть порой,
Да править справедливо и по праву.
А властвовать не жёсткою рукой.
Но видно люду это не по нраву,
Едва не поплатился головой.
Я смолоду ещё успел заметить,
Что люди наши, словно малы дети.
Нагадят и стремятся в уголок.
Для этого религия и Бог.
Коль за грехи боятся, будут ада,
И тайной экспедиции не надо.
А наша вера ох как хороша,
Ведь в жизни искушений очень много.
Знаменьем освящай себя, греша,
Покайся перед милостивым Богом,
Глядишь, и спасена твоя душа.
Прислушивайся к божьему закону,
И «Отче наш» читай перед иконой.
А с бабой не сдержался от утех,
В Соборе отмоли свой плотский грех.
А если довелось украсть полтину —
Дай нищему на паперти алтыну.
А как живут те, кто не ходит в Храм?
На что им уповать в сей жизни бренной?
Они живут с грехами пополам.
Неистовы, нахальны, не смиренны,
Подобно крокодилам и волкам.
Тот, кто покой не ищет в лоне веры,
Прекрасная мишень для Люцифера.
В плену страстей им бедным невдомёк,
Как нужно жить, чему нас учит Бог.
Грызут калеку нищего хромого,
И нету ничего у них святого.
Совсем иное дело царский стол.
Помазанный Всевышним на иконе,
Ты должен стукнуть посохом об пол,
И помнить, что не должен быть на троне
Безвольный скоморох и балабол.
Суровость и жестокость, где граница?
Не ведает никто в любой столице.
Ведь к грешникам бывает очень строг
Порою даже милостивый Бог.
Понять его нелёгкая задача,
А самозванцу осознать — тем паче.
Размышления Ивана Васильевича Бунши
Я важная персона — управдом.
За что-то невзлюбил меня Булгаков.
Мой персонаж вставляет в каждый том.
Он контрреволюции «писака»,
И не совсем вменяемый притом.
Не знаю, что стучит он на машинке.
Наверное, на соседей анонимки.
А что ещё писать, способен он?
Читал я как-то гнусный фельетон.
В нём где-то не прописанный на Пресне
Кобель играет матерные песни.
Вот в чём писатель, несомненно, прав,
Кричат об этом все его страницы,
Что все законы логики поправ,
Стремятся без прописки жить в столице.
Такой уж у людей прескверный нрав.
Для них, что управдома возмущает,
Пустое слово — книга домовая.
Ведут, кого попало в свой покой,
Назвав её гражданскою женой.
Одна вдовица привела амбала,
Сказав, что это родственник с Урала.
Какой Урал? Я слышал у двери,
Пружины скрип и мерное дыханье.
Он негодяй, могу держать пари,
Жена с детьми сидит без содержанья,
И слёзы льет, в какой ни будь Твери.
В другой квартире Шпак — наглец, ворюга,
Выбрасывает кости от севрюги.
А этот Тимофеев — инженер,
Такое вытворяет, например,
Собрал в квартире адскую машину.
Взорвать, намерен пол Москвы, вражина.